Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Женщина, не подпускавшая никого к чаше, отошла и стала смотреть в сторону.

Мальчишка с разбитой коленкой уже играл камешками.

Я стоял с палкой в руках, и мне очень доходчиво объясняли одну вещь, которую я в тот момент ещё не умел сформулировать.

Я показал им правду. Правду они увидели, и она их даже впечатлила.

Но правда — это не власть. Правда сама по себе не двигает ни одного горшка дольше, чем на четверть часа.

Спираль пришёл через полчаса.

К этому времени на площадке всё вернулось на свои места: горшки стояли вперемешку, черпак висел на колышке, черты не было, и человек десять слонялись вокруг, поглядывая на меня с тем весёлым интересом, с каким смотрят на дурака, который что-то затеял и не довёл.

Он поднялся, встал в стороне и смотрел.

Черпак подскочил к нему и заговорил, показывая на меня, на сосуды, на затёртую полосу в пыли. Говорил долго. Голос был обиженный.

Спираль слушал, не перебивая. Он вообще, как я заметил, никогда не перебивал.

Потом сказал два слова, и Черпак замолчал на полуслове.

Спираль подошёл к чаше. Посмотрел. Обошёл площадку по кругу, глядя под ноги — на уклон, на лужу, на затёртый след от моей черты.

Потом взял с земли горсть золы и сделал ровно то, что делал я. Сам. Не спрашивая и не глядя в мою сторону.

Серая вода дошла до края чаши, и он проследил её глазами до конца.

Он всё понял. Я видел, как он понял: присел, коснулся пальцем земли у сосудов, посмотрел на чашу и чуть кивнул сам себе. Умный, зараза.

Потом выпрямился и заговорил.

Говорил он недолго, ровно, глядя во двор — то есть на людей, а не на меня. Раза три показал рукой: сюда, сюда и сюда. Обозначил черту носком.

Черпак взял палку и провёл её заново, там же, где я. Мужик из нижнего ряда, который первым вернул свой горшок, вернул его обратно на грязную сторону, и никто не сказал ему ни слова, и ему самому ничего объяснять не пришлось.

Через четверть часа порядок стоял. Тот же самый, что рассыпался у меня за пять минут.

Мне не потребовался переводчик.

Я стоял в трёх шагах от человека, который при мне, при тридцати свидетелях, спокойно и без малейшего смущения объявлял моё решение своим.

Первые секунд десять я, каюсь, был в бешенстве.

Дело было не в том, что «моё» — мне на авторство наплевать. Дело было в том, что меня при всех вычеркнули.

А потом я на это посмотрел с другой стороны, и бешенство прошло.

А устроено оно было вот как.

Если бы он сказал: «Чужак придумал, делайте, как чужак сказал», — что было бы? Половина не стала бы делать назло. Вторая половина бросила бы через неделю. А через месяц, когда кто-нибудь всё равно бы заболел — а кто-нибудь заболел бы, потому что от одной черты эпидемии не отменяются, — вспомнили бы, что всё началось с чужака.

А он сказал: «Так теперь будет».

И теперь так будет.

Я стоял и очень отчётливо понимал две вещи.

Первая: он не украл идею. Он её оплатил своим именем, а имя тут — единственная валюта, которая работает.

Вторая, и главная: я не смогу здесь ничего сделать в обход него. Ни-че-го. Ни одной мелочи. Хоть камень с тропы убрать.

Я приплыл сюда с мыслью, что мне надо найти воду, еду и крышу.

А выяснилось, что мне надо влезть в чужую власть.

Это было очень неприятное открытие.

Он подошёл ко мне, когда народ разошёлся.

Встал напротив, посмотрел с интересом — уже другим интересом, чем вчера. Вчера он смотрел на приблудную скотину. Сейчас он смотрел на инструмент и прикидывал, к чему приложить.

Сказал несколько слов. Я разобрал только «куннис» — чужак.

Потом протянул раскрытую ладонь и показал глазами вниз, мне на бедро, где под тряпкой был подвязан нож.

И сказал ещё что-то, коротко, с мягкой интонацией.

Мне не нужно было знать язык.

Эту фразу я слышал на пяти языках и в трёх частях света, и звучит она всегда одинаково мягко: «Давай-ка я это подержу. У меня целее будет».

Я не стал делать вид, что не понял. Это, кстати, отдельное искусство — вовремя не изображать дурака.

Я вытащил нож.

По площадке прошло движение. Кто-то из оставшихся отступил на шаг.

Я присел, положил нож на плоский камень между нами — клинком поперёк, чтобы не смотрел ни на кого, — и накрыл его ладонью. Поднял глаза. И качнул головой. Один раз. Влево.

Ровно тем движением, каким он вчера отказал мужику с пустым кувшином.

Тишина стояла секунд пять.

Он это заметил. Я по глазам увидел, что заметил — и жест, и откуда я его взял.

Черпак за его спиной дёрнулся вперёд, но Спираль его остановил, не оборачиваясь: чуть приподнял два пальца.

Потом он улыбнулся.

Первый раз за два дня.

Улыбка была короткая, почти незаметная и совершенно не злая — так улыбается человек, которому за столом сделали неожиданный ход. Он сказал одно слово, повернулся и пошёл вниз.

Я забрал нож.

Руки, к моему стыду, слегка дрожали.

Обрыв стоял у края площадки. Он всё это видел от начала до конца, и когда я обернулся, он на меня смотрел в упор и не отвёл глаза.

После полудня Тисса нашла меня сама.

Она вывела меня во двор, усадила на камень и стала объяснять, как устроен мир, — и делала она это не по доброте. Она делала это потому, что утром чужак при тридцати свидетелях залез руками в амассу, ничего про неё не зная, и в следующий раз мог залезть куда-нибудь, откуда его уже