Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Он вообще ничего не сказал в тот день.
А на следующий, когда его вынесли на солнце и он смог сидеть, он посмотрел на меня и спросил — сипло, коротко:
— Кончилось?
Я кивнул. Он спросил:
— Кто?
Я сказал.
Он выслушал про варду, про горб, про заплату и про то, что предводитель утонул. И засмеялся.
Так же, как смеялся в первый день на пороге загона: тихо, коротко, без всякого веселья.
И сказал одну фразу, и Кинт перевёл, и я на ней сел.
Он сказал:
— Теперь и мне не вернуться.
Знак я показал ему на восьмой день.
Плоский камешек на шнурке, найденный в носовом сосуде: три концентрических круга и косая черта через них.
Он на него посмотрел и перестал улыбаться.
Первый раз за всё время, что я его знал.
Он объяснял долго, и объясняли мы это втроём — он, Кинт и Тисса, — и переспрашивали, и рисовали на песке, и я к вечеру собрал немного.
Знак — не его и не их. Тот, кто пришёл с лодками, носил его на шее, но он ему не принадлежал: так носят чужое клеймо, чтобы, предъявив, тебя пропустили.
Ставят его на восточном берегу.
Больше он объяснять не стал.
Точнее — стал, но объяснил одну вещь, и объяснил он её не про устройство мира, а про себя.
Он сказал: мы тоже носим шнур.
Я переспросил трижды, и трижды получил одно и то же, и на четвёртый раз он показал: их дружина не приходит и не берёт себе. Она приносит. А то, чего не хватило, записывают на них самих.
Я сидел напротив него на песке и очень медленно понимал, что человек, из-за которого мы потеряли двадцать три человека и сожгли верхний ряд, — должник.
Такой же, как мы.
Тот, кто пришёл нас грабить, грабил нас потому, что сам должен.
Я спросил его, кому.
Он посмотрел на меня, потом на море, потом опять на меня — и не ответил.
Он не отказался отвечать. У него не было слова.
Я потом полгода думал, чего именно у него не было — слова или знания, — и склоняюсь к тому, что и того и другого: он всю жизнь возил чужой счёт и ни разу не видел того, кто его ведёт.
Про орден я вспомнил на девятый день, и вспомнил не вовремя. Мы делили трофеи.
Медь, сети, горшки, инструмент, две козы, обсидиан из грузового сосуда — всё, что осталось после того, как отдали хозяевам то, что было наше.
Делили по кругу, по домам, и делили честно, и спорили до хрипоты.
И кто-то — не помню кто, кажется, из нижнего ряда — предложил отдать мне долю Акара.
Довод был простой и человеческий.
Дом Акарру сгорел. Хозяин лежит. Долю всё равно надо кому-то отдать.
А чужак месяц дрался, вытащил мальчишку, придумал канаты, разобрал крыши, отбил источник и не дал убить тридцать пять человек.
Ему.
Двор загудел одобрительно.
Я стоял и смотрел, как двести человек, среди которых семь недель назад мне давали два черпака воды и записывали это на глину, единогласно решают отдать мне самую большую долю на острове.
И у меня всё внутри встало.
В феврале двадцатого меня вызвали и сказали, что представление ушло.
Комиссия к тому времени уже отработала и вынесла заключение: действия командира группы соответствовали обстановке, оценка вентиляционной шахты как непроходимой обоснована данными, имевшимися на момент разведки, задача выполнена. Всё правда.
Каждое слово — правда, я это проверял потом сотню раз, и всё сходится.
Награду вручали в мае.
Про сам обряд рассказывать нечего: строй, зачитывают, выходишь, разворачиваешься. Я это видел раз тридцать со стороны и знал наизусть.
А изнутри оказались три вещи, которых я не знал.
Первая — вес.
Коробочка весит граммов сто пятьдесят, и она маленькая, и её кладут тебе в ладонь, и ты стоишь и держишь её, потому что убрать некуда: карманов на парадном нет, а сжать в кулак нельзя, она квадратная.
Вторая — чужая рука.
Тебе жмут её человек, которого ты видел два раза в жизни. Ладонь у него была сухая и очень тёплая, и он держал мою секунды на две дольше, чем положено по строевому, и смотрел мне в лицо, и я знаю, что он при этом ничего плохого не имел в виду.
Третья — что я в этот момент считал.
Я стоял в строю с коробочкой в ладони и считал: три минуты. Двадцать три минуты воздуха, отданный резервный баллон, восемь минут себе, три минуты опоздания.
Все эти числа сходились. Они сходились и в заключении комиссии, и сходились правильно.
Я вышел, развернулся и встал в строй.
К Лене я приехал в июне.
Дочери было тогда четыре с половиной, и она меня помнила, и она мне показывала рисунок, на котором был нарисован папа под водой с рыбами.
Лена в тот вечер спросила меня один раз.
Она спросила: Серёжа мучился?
Она назвала его по имени. Не «он», не «муж», не «Ерёмин» — Серёжа, как называла двенадцать лет.
Я сказал: нет.
Это была правда: он не мучился, он не был ранен, он до последней минуты говорил спокойно и по форме.
Она спросила ещё: он знал?
Я сказал: не знаю.
И это тоже была правда.
Она не спросила меня, кто приказал ему остаться на переборке.
Она не спросила, был ли у него приказ, что делать, если удержать нельзя.
Она не спросила, почему я опоздал на три минуты.
Она не спросила ничего из того, что я приехал ей рассказать.
Я приехал
