Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Совпадение — это когда случайные ямки случайно легли в правильную сетку. Хорошо. Считаем.
На камне было двадцать три полных группы и половина двадцать четвёртой.
Чтобы двадцать три случайные группы случайно оказались валидными знаками из тридцати с небольшим, существующих в азбуке, — это уже натяжка.
Чтобы они при этом сложились в слова — невозможно.
Чтобы слова оказались русскими — я даже не знаю, как это считать.
И потом.
Морзянка — не природа. Природа не делает пауз ровно в три раза длиннее.
Кто-то взял плоский камень, взял точку опоры, взял костяное или каменное острие и выбивал. Двадцать три с половиной группы, тремя рядами, с выдержанными интервалами. Это часа три работы, если руки хорошие.
Три часа человек сидел и выбивал в камне сообщение.
И вот тут я понял вторую вещь, и она была страшнее первой.
Он его не прятал.
Для любого человека на этом море — для Пияссы, для Кинта, для Акара, для всех — это узор. Насечки. Такие же, как на бирке, как на горшке, как на весле.
Никто никогда не спросит, что это.
Никто никогда не сможет прочесть.
Кроме одного-единственного типа человека.
Это не шифр. Это фильтр.
Я вытер камень о колено, потому что Пиясса капнул на него водой, и повернул к солнцу, чтобы ямки дали тень. И начал читать.
Морзянку я сдавал на втором курсе. Зрительная связь, световая сигнализация, обязательный курс, мичман Бабичев, лысый, злой, с указкой.
Учат её не по точкам и тире. Точки и тире взрослый человек не запоминает.
Учат по напевам — по дурацким словам, где ударный слог тянется, а безударный короткий, и ты просто поёшь про себя.
Восемнадцать лет не пользовался.
Всплыло за две секунды, целиком, вместе с голосом Бабичева, который орал: «Товарищ курсант, пойте! Молча никто не принимает!»
Первая группа.
Одна чёрточка. Три ямки.
Я произнёс это вслух, тихо, по-русски, себе под нос — как считают, когда сбиваются:
— Тире. Точка, точка, точка.
«Баа-ки-те-кут».
Б.
Вторая группа. Одна ямка.
— Точка.
«Есть».
Е.
Третья.
Две чёрточки, две ямки.
— Тире, тире. Точка, точка.
«Заа-каа-ти-ки».
З.
БЕЗ.
Я поднял голову.
Вокруг меня грузили лодку. Кинт таскал мешки. Тисса укладывала воду в носу. Пиясса ругался со своим гребцом из-за смолы.
Обычное утро на песке.
Я опустил голову и стал читать дальше, и дальше пошло быстрее, чем я успевал произносить, потому что язык медленнее, чем то, что у человека внутри.
Точка, тире, тире, точка — «пи-лаа-поо-ёт» — П.
Точка, тире, точка — «ре-шаа-ет» — Р.
Точка, тире — «ай-даа» — А.
Точка, тире, тире — «ви-даа-лаа» — В.
Точка, тире — А.
ПРАВА.
Тире, точка — «ноо-мер» — Н.
Точка, тире — А.
НА.
Три точки — «си-ни-е» — С.
Точка, тире, точка, точка — «лу-наа-ти-ки» — Л.
А.
В.
Точка, точка, тире — «у-нес-лоо» — У.
СЛАВУ.
БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ.
Я знал, чем это кончается.
Я знал это с четвёртой буквы.
Эту фразу знает любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей в определённых зданиях, и она вбита в голову намертво, и я мог бы дочитать её с закрытыми глазами, не глядя на камень.
Я всё равно дочитал.
Второй ряд.
Точка, тире, тире — В.
Тире, тире, тире — «оо-коо-лоо» — О.
ВО.
С. Л. А. В. У.
ВО СЛАВУ.
Третий ряд начинался.
Одна группа читалась целиком. Одно тире.
«Таак».
Т.
Я прочёл её трижды и трижды получил одно и то же. Т. Не Д.
Фразу, которая начинается на «без права на славу, во славу», я знаю наизусть, и любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей, знает её наизусть, и кончается она словом, которое начинается на Д. Тут стояло Т.
За ним шла половина ямки.
И дальше — свежий скол: светлая, острая, необработанная грань поперёк третьего ряда.
Кусок отбили.
Может, случайно: уронили, ударили, зажали в мешке между медью и точильными камнями. Может, не случайно.
Он ходит сейчас где-то по этому морю, в чьём-то мешке, между крючками и пемзой, и его тоже кто-то держит под лезвием.
Я сидел на песке и держал в руках плоский серый камень, на котором человек, которого я никогда не видел, неизвестно когда, неизвестно зачем, костяным острием, три часа подряд, выбил половину фразы, которую в моём мире произносят вполголоса.
БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ, ВО СЛАВУ Т…
Я знал, чем эта фраза кончается у нас.
Я не знал, кончается ли она этим здесь. И теперь уже знал, что не кончается: там стояло не то слово.
И вот это — что я знаю продолжение, а прочесть его не могу, — было хуже всего.
Я не один.
Кто-то был тут до меня. Был наш. Был из тех, кто работает так, чтобы о них не узнавали. И оставил на дороге метку — единственным способом, каким её прочтёт только свой, и никто больше, и ни за что.
Он не знал, дойдёт ли.
Он всё равно выбил.
А потом я сообразил ещё одну вещь, и от неё у меня внутри стало очень холодно и очень ясно.
Камень Пиясса выменял на берегу. На восточном. Лет десять назад или
