Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Глава 4. След с моря
Тавво положили в доме Тиссы, рядом с Ниссо.
Я узнал об этом утром и сначала не понял, почему обоих сложили вместе, — а потом сообразил и почувствовал себя идиотом. Родня. У них одна родня, и, судя по тому, что за ними обоими ходила одна и та же женщина, родня близкая.
Мать Тиссы я в тот день увидел впервые. Невысокая, сухая, с руками в узлах, лет сорока пяти на вид и, я подозреваю, тридцати с чем-то на самом деле. Она вошла, когда я сидел на пороге, посмотрела сквозь меня, как через пустое место, и занялась мальчишками.
За весь день она не сказала мне ни слова и не встретилась со мной глазами ни разу.
Я не обиделся. Я вообще-то её понимал.
К Тавво меня подпустили не сразу.
Сначала над ним сидела та самая знахарка, чью плошку с жиром я имел глупость прокомментировать. Она обмывала ему лицо, поила по глотку и делала всё правильно, и я стоял в дверях и ничего не трогал, потому что человек, который лезет с советами через сутки после того, как в первый раз открыл рот, — это ровно тот человек, которого перестают слушать навсегда.
Она вышла через час, задела меня плечом в узком проходе и что-то буркнула.
Я разобрал только одно слово. «Куннис».
Ладно. Значит, не забыла.
Тавво спал. Дышал ровно, и это было уже неплохо: вчера у него дыхание было рваное, как у загнанной собаки.
Я сел на корточки и стал смотреть.
Тисса пришла через минуту и села с другой стороны. Не мешала. Она вообще, я заметил, никогда не мешала — просто оказывалась рядом и наблюдала, что я делаю, и через какое-то время начинала делать то же самое.
Я взял его правое запястье и повернул к свету.
Так.
Кольцо. Полное, замкнутое, по всей окружности. Ширина полосы — сантиметра полтора. Кожа содрана до мяса, местами до подкожной клетчатки, края лохматые внутрь.
Я осмотрел левое. То же самое, зеркально, той же ширины.
И вот это «той же ширины» было первым, что мне не понравилось.
Когда человека вяжут наспех, чем попало, следы получаются разные: где-то шире, где-то уже, где-то узел вдавил, где-то соскользнуло. Тут были два одинаковых кольца, ровных, аккуратных, будто их печатали.
Значит, вязали не наспех. Значит, вязали чем-то стандартным и вязали умеючи.
Дальше. Рана лохматится внутрь, к ладони. Это направление рывка: человек тянул руки на себя, вырывался, и снова, и снова, и делал это долго — потому что за пять минут так не сдирают.
Я приподнял его руку выше и посмотрел на предплечья.
Никаких других повреждений. Ни ссадин на локтях, ни синяков, ни следов ударов.
То есть его связали и оставили. Не били. Не тащили по камням.
Просто связали и оставили. И он вырывался, наверное, полдня.
Я положил руку обратно и сидел, глядя в стену, потому что мне нужна была минута.
Есть вещи, к которым не привыкают. Я видел людей после плена, я знаю, как выглядит человек, которого держали. И всегда, всегда самое поганое — не раны. Самое поганое — аккуратность. Когда по следам видно, что тому, кто это делал, никто не мешал, он не спешил и он делал не в первый раз.
Потом я снял с него рубаху и посмотрел на грудь. Три линии.
Косые, параллельные, длиной каждая сантиметров шесть, на грудине, чуть выше солнечного сплетения. Уже подсохшие, с бурой коркой, дня три-четыре.
Я наклонился близко.
Расстояние между ними — одинаковое. Я померил ногтем: между первой и второй, между второй и третьей. Одинаковое.
Глубина одинаковая. Длина одинаковая. Начало и конец каждой на одной линии, как по линейке.
Резали по одной. Это видно по краям: три отдельных входа и три отдельных выхода, а не один протяг с возвратом.
И — резали по неподвижному. Ни одного смещения, ни одного дрожащего края. Человек не дёргался.
Или его держали так, что не мог.
Я сидел над этим пацаном и очень медленно перебирал варианты, как перебирают инструмент.
Наказание? Нет. Наказание делают больно и уродливо, наказание видно издалека. Три ровные царапины на грудине — это не больно и не страшно.
Обряд? Тоже нет. Всё обрядовое, что я видел в жизни, — симметрично или узорчато. Три параллельные палочки не значат для глаза ничего.
Оставалось третье, и оно легло само.
Клеймо.
Так метят скот, так метят рабов, так метят всё, что имеет владельца и может уйти. Аккуратно, без злобы, по неподвижному, потому что владельцу незачем причинять лишнюю боль своей же вещи.
Значит, мальчишку взяли, пометили как чужое и вернули — предъявить.
Я сидел с этой мыслью и был очень собой доволен. Она объясняла всё: и аккуратность, и то, что не били, и то, что отпустили.
Ошибался я в ней целиком.
Я показал Тиссе.
Ткнул пальцем в линии, поднял брови и развёл руками: что это? Потом ткнул ещё раз и обвёл рукой всё вокруг — чьё?
Она поняла с первого раза — она вообще соображала очень быстро, и это было единственное, что мне на этом острове облегчало жизнь.
И тут же покачала головой, и лицо у неё стало закрытое.
И не «нет, ты неправ».
«Не спрашивай».
Я всё-таки спросил. Показал на грудь Тавво, потом на грудь себе, потом обвёл дом, двор, деревню — с вопросом на лице.
У кого ещё такое?
Она встала и вышла.
Тавво пришёл в себя к полудню и заговорил, и я в этот час впервые по-настоящему возненавидел своё положение.
Дом набился людьми. Пришёл Черпак, пришёл кто-то из верхних, пришли соседи. Тавво говорил слабо, с остановками, ему всё время
