Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Ночью человек на склоне — не разведчик, а силуэт, и спасает его только то, что силуэтов на склоне много и почти все они камни.
Я был скучным камнем полтора часа.
Мыс Кунда оказался лучшей наблюдательной точкой из всех, что я видел за трое суток.
Высокий, отвесный с трёх сторон, с плоской макушкой метров тридцать в поперечнике. С него открывалось на запад, на север и на юго-запад — то есть на все подходы с открытого моря и от большого острова.
Я лёг на живот у края и долго просто смотрел и слушал.
Море было чёрное с лунной дорожкой. Ни огня, ни паруса — парусов я тут, кстати, не видел вообще ни одного, и это была отдельная тема для размышлений.
Потом я стал осматривать площадку.
Первое, что я нашёл, оказалось ничем.
Два валуна у северной кромки, оба по колено, оба стоят так, что с воды легли бы один за другим. Я обрадовался, лёг, померил глазом, обошёл, посмотрел с трёх точек — и потратил на них полчаса, прежде чем догадался ковырнуть под нижним.
Под ним был не грунт. Под ним была та же плита, что и вокруг, а по кромке валуна шёл лишайник, ровный, старый, нетронутый снизу.
Этот камень не двигали никогда. Он лежал тут дольше, чем на острове живут люди.
Я сел и минуты две ругался вслух по-русски, потому что ровно об этом меня и предупреждали: увидел половину, додумал вторую.
Настоящие я нашёл, когда уже собрался уходить.
Просто зацепился глазом на ходу: под одним из валунов у западного края земля была темнее и плотнее, чем вокруг, и лишайника по нижней кромке не было вовсе.
Он лежал тут недавно. Год, может, два. А до этого лежал в другом месте.
Я присел на корточки и посмотрел вдоль.
И у меня всё внутри опустилось.
С той точки, где я сидел, два камня выстраивались в линию. Один почти у самого края, второй — метрах в двенадцати позади и выше по склону.
Створ.
Господи боже. Это был створ.
Держи два камня в линию — придёшь куда надо.
Я лёг на живот и прополз к самому краю, чтобы посмотреть, куда эта линия смотрит.
Она смотрела не в главную бухту.
Она смотрела левее и ниже, туда, где под обрывами западного берега была узкая тёмная щель — вход, которого с моря не видно, пока не встанешь прямо против него.
Берег для высадки не укрепляют. Его готовят, и это совершенно разные вещи: ищут не укрепления, а два камня, положенных не там, где они лежали.
Кострище я нашёл довольно быстро, потому что теперь знал, что искать.
Оно было за гребешком, в трёх шагах от дальнего створного камня, в ямке.
Не бытовой костёр. Бытовой костёр — это зола, угли, кости, черепки, круг камней, натоптано вокруг.
Тут была ямка размером с таз, выложенная камнями с трёх сторон.
С трёх.
Четвёртая сторона — открытая — смотрела ровно на запад, в море.
То есть огонь, разведённый здесь, был бы виден с воды и не виден ни с посёлка, ни с седловины, ни с тропы. Экран из камней. Направленный источник. Я поворошил.
Углей было мало. Зола лежала тонким слоем и была спрессована дождями — но не до конца: сверху лежал свежий слой, рыхлый, чёрный, с не до конца прогоревшими кусочками.
Жгли много раз. И жгли недавно, недели три назад, может, две.
Я растёр угольки в пальцах и понюхал.
Смола.
Не сухая трава, не помёт, не плавник — то, что горит долго и коптит. Смолистые щепки. Такие берут, когда нужен не жар, а яркий свет за короткое время.
Костёр-сигнал.
Я сидел на корточках над этой ямкой и очень медленно осознавал, что смотрю на объект, который кто-то содержит.
Створ поправлен. Кострище подновлено. Растопка заготовлена — я её нашёл через минуту, в щели под плитой, сухую, накрытую камнем от дождя.
Это не следы нападения.
Это оборудованная позиция, за которой ухаживают.
И ухаживает за ней тот, кто ходит сюда с острова, потому что больше отсюда ходить некому.
Я просидел на мысу ещё час.
Не потому, что чего-то ждал. Мне надо было подумать, а думать я в жизни умел только в двух местах: под водой и на высокой точке ночью. Расклад выходил такой.
Их ждут. Ждут не первый год. Место подготовлено, и оно подготовлено не ими — их с моря сюда приглашают.
Значит, дело не в грабеже. Грабителям не готовят створ.
Значит, здесь есть договорённость, и договорённость старая, и знак с числом на груди — часть её.
Значит, «чужие рыбаки с юга» — это не заблуждение Спирали. Он не ошибается. Он врёт, и врёт сознательно, и делает это спокойно, потому что делал уже много раз.
И значит, у меня, у голого чужака с восемью словами в запасе, есть выбор из двух вариантов.
Первый: не лезть. Отработать долг, научиться языку, прибиться, выжить. Это, к слову, было совершенно разумно, и я это всерьёз рассматривал минут пятнадцать.
Второй: лезть.
Я сидел, смотрел на чёрную воду и честно, по-взрослому взвешивал первый вариант.
Мешало одно.
В том доме внизу лежал пацан со сломанной ногой, которого я вытащил из-под доски. И рядом с ним лежал другой пацан, которому кто-то не спеша, аккуратно, с равным нажимом провёл по груди три линии — и отпустил, чтобы он доплыл и показал.
Я двенадцать лет служил и знаю, чем кончается «не лезть». Оно всегда кончается одинаково и всегда кем-то другим.
Огонь вспыхнул в тридцать восемь минут первого по моим внутренним часам.
