Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская
Именно на глазах у всей этой беспощадно любопытной толпы Эвелин — обнажённую, с закованными за спиной руками — вывели наружу. Вспышки фотоаппаратов защёлкали одна за другой, выхватывая из полумрака её искажённое лицо и ничем не прикрытое тело. Обжигающий стыд захлестнул её с головой — тот самый, от которого хотелось провалиться сквозь землю в ту же секунду. И именно тогда, стоя посреди этой глазеющей толпы, скованная и беспомощная, Эвелин позволила себе по-настоящему задуматься о десятках девушек, к злоключениям которых она была причастна. Если один-единственный миг подобного унижения казался ей сейчас невыносимым — что же довелось пережить им? Тем, кого держали месяцами, кого ломали намеренно, кого лишали не только одежды, но и самого права называться человеком? Эта мысль пронзила её острее любой боли. Впервые за очень долгое время Эвелин заплакала — не от стыда или страха, а от чего-то куда более глубокого и куда более позднего, чем настоящее раскаяние.
* * *Далеко за пределами города — там, где Лонг-Айлендское шоссе разрезало предрассветные поля серой асфальтовой лентой, — чёрный «Кадиллак» Грэйсона стремительно удалялся от Нью-Йорка. Лейтенант Мэллори успел предупредить его буквально за несколько минут до начала штурма — коротким звонком, оборвавшимся на полуслове.
— Вперёд! — приказал Грэйсон водителю, даже не повышая голоса, хотя внутри у него шевельнулось нечто похожее на тревогу. — Не сбавляй обороты.
— Заскочим за лейтенантом? — осторожно спросил водитель.
— Каждый отвечает за собственную судьбу, — бросил Грэйсон, глядя прямо перед собой. — Так было всегда.
Однако впереди, там, где шоссе сужалось перед мостом через один из бесчисленных лонг-айлендских заливов, беглецов уже поджидало оцепление — машины ФБР и полиции штата, перегородившие проезжую часть плотным кордоном, отбрасывающим длинные тени в свете первых лучей восходящего солнца.
Впервые за долгие годы безукоризненное самообладание изменило Эдварду Грэйсону. Осознав, что пути побега надёжно перекрыты, он выхватил из-под сиденья винтовку и, опустив стекло, открыл беспорядочный огонь по ближайшим полицейским машинам — с той же отчаянной яростью, с какой загнанный зверь бросается на охотников в последней попытке вырваться. Несколько выстрелов достигли цели, разбив лобовые стёкла и заставив агентов прятаться укрытии. В возникшей на мгновение неразберихе «Кадиллаку» удалось на полной скорости протаранить первое, наспех выстроенное кольцо оцепления.
В этот момент детектив Ричард Рейли, стоявший чуть в стороне от основной линии заграждения, принял решение, не дожидаясь ничьих приказов. Он знал: если машина Грэйсона вырвется сейчас на открытую трассу, второго шанса уже не будет — слишком много просёлочных дорог и поворотов, теряющихся среди лонг-айлендских полей, которые непременно помешают погоне. В его голове мелькали разрозненные образы — детство в Бруклине, старший брат, так и не вернувшийся с Корейской войны, серебряный кулон на груди, который он носил в память о нём. Месяцы полицейской академии, клятва, которую он давал с искренней юношеской верой в справедливость. Наконец, недавнее знакомство с Мэгги Салливан и её непоколебимая уверенность в том, что даже один честный человек способен изменить ход событий, если только осмелится попробовать.
Рейли завёл двигатель. Он прекрасно понимал, что может погибнуть. Однако впервые за всё время службы в полиции он ощутил кристальную ясность: существуют вещи важнее собственной жизни.
Разглядев в свете фар стремительно приближающийся «Кадиллак», Рейли до предела вдавил педаль газа и резко вывернул руль, направляя собственную машину наперерез.
Время замедлилось. Прекратило течь. Он видел, как охваченный паникой водитель Грэйсона инстинктивно рванул руль в сторону в последний момент. Но было поздно. Слишком поздно и слишком резко для такой скорости. Рейли крепко зажмурился, готовясь к столкновению, которое, как ему казалось, должно было оборвать всё разом.
Столкновения не последовало. Вместо этого позади, за спиной, раздался оглушительный грохот — треск сминаемого металла, звон разлетающегося стекла, а следом глухой удар о землю. Рейли открыл глаза, судорожно вцепившись в руль вспотевшими пальцами. Его собственная машина неподвижно стояла на обочине. Целая и невредимая. Он вышел наружу на ватных ногах и обернулся.
В нескольких десятках ярдов позади, в глубоком придорожном кювете, лежал искорёженный, смятый в гармошку остов чёрного «Кадиллака» — колёсами кверху, с погнутым и дымящимся кузовом. Спустя минуту к месту аварии прибыли полицейские и агенты ФБР. Каким-то чудом на месте оказался и сам Марвин Стоун, ещё час назад успешно провернувший операцию по штурму галереи. Его лицо в лучах разгорающегося рассвета выглядело столь же непроницаемо спокойным, как и во все последние часы этого безумного утра.
— Вызвать скорую? — спросил Рейли, всё ещё тяжело дыша и не отрывая взгляда от дымящегося кювета.
Стоун долго разглядывал груду искорёженного металла, из которой не доносилось ни единого звука или стона — лишь тихое потрескивание остывающего двигателя.
— Да, — произнёс он наконец, — но пусть они не торопятся.
Глава 17. Аплодисменты
Пятая авеню перед собором Святого Патрика с раннего утра была заполнена людьми. Сотни тёмных силуэтов в траурных одеждах медленно стекались к высоким готическим шпилям, устремлённым в затянутое серыми облаками нью-йоркское небо. Мужчины в чёрных пальто и приспущенных полях шляп, женщины в тёмных вуалях, придерживающие друг друга под руки, — все они молча выстраивались вдоль каменной лестницы, ведущей к массивным бронзовым дверям собора. Где-то вдалеке, из репродуктора на углу соседнего здания, доносились приглушённые расстоянием звуки государственного гимна — обрывок утренней радиопередачи, случайно совпавший с этим скорбным утром, отчего сама атмосфера города казалась пропитанной официальной торжественностью прощания.
Ровно в десять часов утра колокол на одной из двух устремлённых в небо башен собора начал отбивать удары — гулкие, разносящиеся далеко над крышами Манхэттена, — и в тот же миг тяжёлые бронзовые двери медленно распахнулись. Толпа, до этой минуты молчаливо ожидавшая у подножия лестницы, потянулась внутрь плотным потоком, минуя громоздкие каменные своды портала, украшенного резными фигурами святых, и растворяясь в полумраке величественного нефа.
Внутри собор Святого Патрика поражал своей готической высотой — устремлённые ввысь колонны терялись где-то в полумраке сводчатого потолка, а сквозь длинные витражные окна пробивались редкие лучи утреннего света, косыми полосами ложась на мраморный пол, отполированный шагами нескольких поколений прихожан. Сотни рядов деревянных скамей постепенно
