Искатель, 2010 №4 - Владимир Соколов
— Будем надеяться, что я своим появлением беспокойства на эту неделю исчерпал, и впредь их не будет.
— Будем надеяться, — подтвердил Беленький, но видно было — не надеется он на это, напротив: Арехин и есть главное беспокойство, а остальное — рутина.
— Я тогда в ночной буфет и пойду. Чайку попью, если дадут, и вообще... — Он не стал уточнять, что таится за неопределенным «вообще». И так ясно — ночная прислуга разных людей видит меньше и потому помнит о них дольше. А поскольку Дорошка — волхв преимущественно ночной, то...
— Вас патруль проводит, в буфет-то. А то в темноте искать долго, да и другие патрульные могут не понять, за злоумышленника примут...
А того, что, приняв Арехина за злоумышленника, другие патрульные могут и пристрелить, Беленький не добавил — умному и так достаточно.
— Буду признателен, — сказал Арехин.
Спустя минуту они уже шагали по ночному Кремлю. Вероятно, все действующие электростанции энергию в первую очередь отдавали в Кремль, а уж что останется, поскребыши, — остальной Москве. Да, не скоро озарится электрическим светом провинция. Подождет. Была б жива, с нее и довольно.
11
Ночной буфет и правда оказался неподалеку. Двое патрульных довели Арехина, и один из них, верно, старший, посоветовал там до утра и пересидеть — хорошее, мол, место, и не только чаем в нем потчуют.
Арехин ответил, что крепко на это надеется, и они расстались, довольные друг другом.
Толи Беленький за эти минуты переговорил с буфетом по телефону, то ли популярность Арехина среди кремлевской обслуги была много больше, чем он считал, но встретили его в буфете радушно. Пожилая женщина усадила за столик в углу, где уже ждала холодная закуска — селедка с луком (разумеется, разделанная, очищенная, в селедочнице, приправленная уксусом и растительным маслом) и графинчик с водочкой, запотевший, только со льда.
— Есть жаркое, картошка жареная, щи суточные, — перечисляла женщина, и перечисляла с душой, как долгожданному гостю, а не докучливому посетителю.
— Спасибо, может быть, позже. Я ведь до утра тут собираюсь пробыть, если не прогоните.
Женщина просто вспыхнула от радости. Видно, Беленький очень крепко внушил, что они должны удержать Арехина в буфете как можно дольше. Разумеется, от греха подальше. Чтобы не простыл. И под ногами не болтался.
Арехин налил рюмку, пригубил. Оно самое, хлебное вино Смирнова, очищенное. Старые запасы. Или работает заводик? Не весь, конечно, а маленький цех, только для Кремля. Все ж не электростанции, водочному цеху удержаться на плаву легче.
И селедка оказалась недурна. Женщина ушла — вы только кликните, и я приду, или другой кто, — ушла за стойку, куда наведывались один за другим кремлевские полуночники невысокого разряда. Шумно ввалился человек в распахнутой шубе. Запахнутая уже и не по сезону, жарко, а распахнутая и греет, все-таки холодно ночью, и демократично получается, и барственно одновременно. Точно Шаляпин.
Только это был не Шаляпин, а поэт.
Поэт подошел к буфету.
— Эй, буфетчик! Мое обычное!
Женщина, что встречала Арехина, ответила:
— Кузьмы Ефимовича нет, обслуживают лично, но я вам мигом приготовлю ваше обычное.
Поэт кивнул, оглянулся.
— Позвольте с вами посидеть, или вы как — одиночество предпочитаете больше компании?
— Это не вопрос предпочтений. Скорее — обстоятельств. Приняв ответ Арехина за согласие, поэт уселся напротив.
— Вождей великих, выдающихся и видных я знаю всех. А вот вас не знаю, — сказал он.
— Не хотите ли? — Арехин показал на графин.
— Благодарю, благодарю. Я вообще-то пью мало, но по сегодняшнему случаю водочки выпью. Лизавета Петровна, пока суд да дело, рюмку!
Женщина поставила рюмку, поэт наполнил из графина и, без поползновений чокнуться, выпил.
Выпил и стал ждать, не спросит ли Арехин, что за случай подтолкнул поэта к водке.
Арехин не спрашивал.
Не спросил и поэт, а просто налил — и немедленно выпил.
— Вы закусывайте, закусывайте, — пододвинул и селедочницу Арехин.
— До третьей не закусываю, — ответил поэт и налил третью. Но пить не стал. Видно, сам вид налитой рюмки уже грел — после двух-то выпитых.
— Значит, обычно-то я трезвенник. Но по сегодняшнему случаю... — Он опять сделал паузу, но — поскольку Арехин опять промолчал. — Я стихотворение написал. Хорошее. Почти поэму. Или даже на самом деле поэму.
— Это бывает, — заметил Арехин.
Поэт несколько опешил.
— Вы, случаем, сами не пишете?
— Стихов я никогда не писал, — ответил Арехин.
— И правильно. Давай, товарищ, на брудершафт!
— Отчего ж нет, товарищ?
Они выпили на брудершафт.
— Слушай, а как тебя зовут? — В том, что сам он известен всему миру, поэт не сомневался.
— Александр Арехин.
— А меня-то знаешь, как звать? — на всякий случай спросил поэт.
— Кто ж не знает Демьяна Бедного, — ответил Арехин.
— Да встречаются... — неопределенно сказал Демьян. — Так, говоришь, стихов не пишешь? Молодец, хвалю. Не писал стихов и не пиши!
— Что так?
— Адски трудное это дело, если таланта нет.
— А если есть?
— Вдвойне адское. Со стороны чего там: сел, двадцать строчек написал — вот и стихотворение. Только порой не то что двадцать — две строки неделю куешь. Зато уж и выйдут — булата прочней. Нам, большевикам, поэзия нужна стальная, острая как сабля, могучая как кувалда. Перековывать мозги — дело не простое.
— Я в этом уверен.
Тут подали и «обычное» Демьяна. Не уху, как можно было предположить, а вареную картошку, соленые огурцы, копченое сало. И, разумеется, графинчик. Пьет он редко... В смысле — только ночью?
— Я человек простой, и еду люблю простую. Вы, я вижу, тоже. — Брудершафт брудершафтом, но поэт — натура тонкая, понимающая, где «ты» неуместно просто из соображений эстетики. — Еда — это всего лишь еда, не следует делать из нее культа.
— Культа, наверное, ни из чего делать не следует.
— Из чего — правильно. А вот из кого — тут надо подумать. Особенно если кто — не личность, а, например, народ. Можно ли, стоит ли, нужно ли делать культ из народа?
— Так ведь и народ — понятие неоднозначное. Одни под народом понимают исключительно крестьян, другие — вообще беднейшие слои общества, третьи — всех без исключения, — ответил Арехин.
— Народ я противопоставляю личности. Где личности нет или она слаба,
