Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен
— Пап, — сказал Адам уже в конце, когда все лодки и птицы кончились. — А ты помнишь, как ты мне говорил, что во сне мозг не может нарисовать дверь, потому что он не видел никогда её?
— Помню.
— Ты тогда ошибся, но это ничего. Все ошибаются про то, чего не видели. — Сын посмотрел прямо в камеру, близко, так что весь экран стал его глазами. — Завтра я посмотрю и вечером тебе расскажу, как там всё по-настоящему. Ты только маме скажи… — он замялся, подбирая, и нашёл: — скажи ей, что я взял с собой все нужные детали. Она поймёт.
Экран погас. Антон долго сидел на кухне, в темноте, слушая, как капает кран, который он так и не починил.
«Завтра я посмотрю».
Он так не разбудил Агату. Это была последняя ложь из любви в их доме и единственная, о которой Антон жалел потом всю жизнь.
* * *
Всех разбудили ещё до света. Ночь пока не хотела уходить из храма, и это был единственный холодный час здешних суток, сказала Амели. Адам не боялся. Он «проверил» себя дважды, как учил «проверять» себя папа. Если боишься, то скажи об этом вслух. Внутри было другое. Как будто ты перед контрольной, к которой готов лучше всех. Тебя распирает желание, чтобы уже скорее всё началось.
В среднем зале горели все семь плошек. Огоньки лежали прямо на воде. Адам не понял, как огонь стоит на воде, и решил спросить потом. Меловые круги на камне за ночь кто-то обвёл заново, и в свете огоньков они казались не нарисованными, а прорезанными. Старик из хранителей сидел у края и держал в руках дымящийся пучок травы. Дым был белый, ленивый и пах, как пахнет в церкви.
— Марко, — сказал Тарик. — Я не вправе просить, но нас должно быть четверо.
Марко стоял у стены, под каменным лицом с полуулыбкой. Он посмотрел на Адама.
— Да, — сказал Марко. — Ради него, я помогу вам.
Адама посадили в центр, в круг, на обычное, клетчатое одеяло. Камень отдавал холодом, и одеяло предложила Амели. Оно было как лампа среди древних камней, вещью из другого мира. Из мира, где мамы, дачи и багажники. Адам потрогал клетку пальцем. Ему стало чуть-чуть легче.
Четверо сели вокруг, по сторонам круга. Тарик напротив, старик справа, Амели слева, Марко за спиной. Адам его не видел, но слышал дыхание.
— Правила ещё раз, — сказал Тарик. — Ты ничего не должен. Ты смотришь и всё. Тебя никто не может там тронуть, взять, заставить. Если что-то попросят, то можно не отвечать. Если что-то предложат, то брать не обязательно. Одно твоё слово, и всё закончится. Адам, мы здесь, мы держим, мы тебя слышим. Какое слово?
— Хватит.
— Мы тебя слышим, — повторил Тарик. — Теперь самое главное. Дыши и считай вдохи. Не в уме где-то, а по-настоящему считай, как ты умеешь, как считаешь ступени. Счёт — это ты. Пока ты считаешь, ты помнишь, что ты Адам Леван, семь лет, Париж, мама и папа, и что ты в гостях, а не дома. Там очень легко забыть, что ты в гостях. Твой счёт играет роль нитки от варежки, понимаешь? Она протянута сюда, к нам.
— У меня не бывает варежек на нитке, — сказал Адам. — Я уже большой.
— Сегодня будут.
Старик начал тихо говорить не по-здешнему. Слова были круглые и постоянно повторялись, как повторяется вода. Дым становился гуще и опускался ниже, стелился по камню и заползал в меловые круги, оставаясь в них, как налитый. Огоньки на воде вытянулись вверх, все семь, одинаково, хотя ветра не было.
— Закрой глаза, — сказал голос Тарика, уже далеко. — Считай.
Один. Два. Три.
* * *
В Париже Агата проснулась и резко вертикально поднялась. Поднялась со сдёрнутым дыханием, как выныривают, оттолкнувшись от дна. Она уснула на полу в детской, среди конструктора, щекой на ковре и первые полсекунды не понимала, где она, а чувствовала только одно.
Началось.
Она села на детскую кровать, взяла с тумбочки деталь от башни и сжала в кулаке, сильно и до вмятины на ладони.
«Я держу, — произнесла она туда, в темноту, за шесть тысяч километров, тому, кто считал сейчас чьи-то невидимые ступени. — Слышишь? Мама держит».
Часов у неё не было, они остались лежать рядом с детскими, она сняла их вчера сама. Сняла непонятно зачем, просто чтобы по-честному, и поэтому не считала минуты. Она просто сидела и держала, пока за окном не начало сереть.
* * *
На семи тишина храма начала поворачиваться. Адам почувствовал это не ушами, а всем своим телом. Так поворачивается ключ в замочной скважине, когда он наконец подошёл к замку.
На одиннадцати под закрытыми веками стало светло.
На двенадцати он открыл глаза.
Коридор был настоящий.
Не сонный, не размытый по краям, а настоящий, в полный рост, со стенами из того, что не камень, не свет и не темнота, и он уходил в обе стороны без конца. Лица были на месте. Все. Много-много, ряд над рядом, с открытыми глазами, и все они смотрели на него. Однако теперь, наяву, Адам видел то, чего не видел во сне. Они все смотрели не как картины, а как в зале ожидания аэропорта. Вокруг были тысячи ожиданий, ряд за рядом, до самого верха.
«Четырнадцать, — посчитал Адам. — Пятнадцать. Я в гостях. Я Адам Леван, мне семь, я в гостях».
Он пошёл, как привык ходить все прежние ночи. Пошел вдоль лиц, по хорошо знакомому маршруту. Вон старик с бородой. Вон две одинаковые сестры. Теперь он чётко видел, что у них одинаково всё, кроме глаз. Одна смотрела с ожиданием, как все, а вторая — куда-то мимо, в какую-то свою точку. Дальше, через семь лиц, будет тётя Ева. Восемнадцать. Девятнадцать. Он знал её место лучше, чем свой класс. После сестёр, чуть ниже среднего ряда, солдатская одежда, запах дыма, глаза, которые хотят позвать.
Двадцать.
Адам остановился.
Место Евы было пустым.
Глава 8
Зов издалека
Сначала Адам подумал, что ошибся местом. Так у него уже, бывало, когда в школе перевесили рисунки, и его рисунок с динозавром оказался не у окна, а возле двери. Он стоял перед пустым местом в стене, где всегда была Ева, и честно проверял все приметы. Старик с бородой стоял на месте, семь лиц назад. Две одинаковые сестры — на месте. Получается, что он посчитал правильно. Место было то,
