Искатель, 2010 №4 - Владимир Соколов
— Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальний... Пушкин это, наше все! Бестолочь!
— Правда? — огорчился «пекинес». — И тут не успел!
Елочкин ушел в спальню, громко хлопнув дверью.
— Пригрел, — досадовал он. — Пегас в таблетке!
Сон не шел. В мозгу бродили смутные тени, посасывало в солнечном сплетении. Вроде даже схватило живот. Федор вернулся к столу.
Побившись с час над исчерканным листом, Елочкин простил летучее недоразумение и вновь оседлал его. Они курсировали по квартире. Подлетали к закрашенному ночным фиолетом окну. Наблюдали за снежинками, медленно плывущими в желтоватом сиропе фонарного света. Напротив окна призывно подмигивала вывеска «...птека».
— «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...» — пробормотал Елочкин.
— И тусклый, безысходный свет! — загорелся пегасик.
— «Бессмысленный и тусклый свет», — настиг его угрожающий рык Феди.
— Ах, нуда... Было.
В конце концов совместными усилиями они нацарапали пару четверостиший.
Успокоенный и благостный, Федя отправился спать. На душе чирикали райские птички. Почему так хорошо, Елочкин не понимал. Хорошо, и ладно! На подушке покряхтывал во сне утомленный культиватор вдохновения. Федя осторожно почесал его за ухом.
— Свисту от тебя, злодей — летим, к вершинам вдохновения! — срисовал он бурлящую патетику питомца. — А на выходе пшик. Эх ты, Пшик Вдохновенный.
Так пегасик стал Пшиком. Имя свое ему нравилось — рифмовалось с шиком.
Скоро Елочкин вошел во вкус. Полюбил необъяснимой, болезненной любовью перепалки с Пшиком и молчаливый укор стоящих за спиной титанов поэзии. Упрямо перелицовывая известные со школы строки, сердито бурчал:
— Все мы люди, все человеки! Или только Пушкин осень видел? Может, я чувствую, как он!
Вывесив плоды усилий в Интернет, Федор быстро обрел своих читателей. Ими оказались брызжущие ядом пересмешники. Елочкин прослыл непревзойденным мальчиком для битья. Рожденные из праха строки в прах же и втаптывались. Или стихи из сора?
Феде было все равно. Профзаболевание стало хроническим, но упоение приносило несказанное. Лечиться Елочкин не спешил.
* * *
Сейчас, стоя под дождем, Федя обдумывал угрозу пега-сика. Знал не понаслышке — окрыленные существа чрезвычайно обидчивы. Зловредный Пшик вполне мог исполнить обещанное.
— Шучу я! — Ловец пегасов заискивающе улыбнулся. — Какие блогерши? Я-то без тебя как?
— То-то! — Пшик покровительственно глянул на хозяина.
В этот миг из эфирных бездн послышался едва уловимый перезвон. Изысканный узор обертонов — точно по хрусталю Сваровски легонько ударяли тончайшим лезвием. Федя насторожился. Пшик тоже навострил уши, повел носом-кнопкой.
— Кажется, есть, — выдохнул он и с неожиданным проворством метнулся в темноту. Федор нырнул следом.
Оставив бренное тело под козырьком какой-то парадной, Елочкин приземлился на скользком карнизе старинного особняка. Астральное тело Елочкина напоминало физическое, примерно как яйцо Фаберже — яичницу. Гибкий юноша с лунно-бледным лицом. По плечам — смешанные с дождевыми ручейками темные пряди. Фиолетовый Шелковый костюм расшит серебром. Серебрился также подбой черного плаща и шпоры на ботфортах. Впрочем, Федю внешность его занимала мало. Гораздо больше волновало сейчас другое.
Неподалеку резвился Пегас — тонконогий и белоснежный, в серых яблоках, с запутавшейся в ночном тумане гривой. Над непарнокопытным потомком Горгоны и Посейдона радужными парусами реяли исполинские крылья. Задними ногами он отплясывал на водосточной трубе, а передними выстукивал ритм по дождевым каплям. Этот странный танец и порождал хрустальный звон, который слышали охотники.
— Как думаешь, не на чужое ли заримся? Вдруг объезжен уже кем? — усомнился Федя. — Уж больно этот ноктюрн на водосточных трубах кое-что напоминает.
Пшик вытянул короткую толстую шею. Нос его мелко подрагивал.
— Дикий, — вынес он вердикт минуту спустя. — Берем!
Федя крался по гулкой от ударов ливня крыше. Азарт заставил забыть, что сейчас под его ногами не прогнулась бы не только кровельная жесть, но и осиновые листья, реши Елочкин прогуляться по ним. Выдать охотника могла разве что вибрация ауры, которую способен учуять любой Пегас. Но тот был занят — выстукивал из капель таящуюся в них мелодию. Приближения ловца не замечал. Грянул гром. Легкокрылый потянулся вверх, готовясь схватить молнию. Мелодии мелодиями, но Пегасы все еще оставались основными поставщиками небесного электричества ко двору Зевса Громовержца.
Федя прыгнул. Взметнулся, сверкнул серебром плащ. Железные шенкеля крепко стиснули бока ошалевшего от неожиданности Пегаса. Жеребчик захрапел и взвился в вертикальной стойке. Замотал мордой.
— Ы-ы-й-й-а-а!!! — взвыл Пегас.
С губ его сорвались хлопья морской пены. Разлетелись в разные стороны. Остыв, тяжелыми тучами замерли на небе. Звенящим крошевом посыпались осколки ливневой витрины. Федя зажмурился.
— Держи-и-ись!!! — донесся до Федора удаляющийся визг Пшика.
Пегас мчался, разбрызгивая алмазными подковами раскаленные останки звезд, расплескивая Млечный Путь, гася пеной мириады ни в чем не повинных светил. Планеты, снесенные с орбит развевающимся хвостом макрокосмического хулигана, взрывались и таяли в бездонных утробах черных дыр.
— Ы-ы-й-й-а-а!!! — хрипел Пегас, пытаясь избавиться от впаянного в спину седока.
Крылатый изрядно подрос: пара галактик в холке, от ноздрей до крупа — галактики три. Федя успел освоиться, отважился даже приоткрыть один глаз. Он искренне сокрушался по поводу чинимого во Вселенной безобразия.
— Что ж ты беспредельничаешь? — увещевал Елочкин. — Совесть-то поимей! Вдруг там гуманоиды какие.
В ответ буян только таращил налитые кровью глазищи да плавил беззащитные вселенные рвущимся из ноздрей паром.
Сколько они разоряли окрестные галактики, Федя не знал.
— Чего пристал?! — внезапно прервал покаянные мысли всадника возмущенный возглас. — Пусти, ну! Придушишь!
Елочкин встрепенулся. Коль пегас заговорил, укрощение можно считать свершившимся. Короткий диалог — и слуги вдохновения не могут уже обойтись без человека. Федя ослабил хватку.
— Не скинешь?
— Скинешь тебя, — огрызнулся Пегас, переходя на умеренную рысь. — А ты молодцом, удержался.
— Работа такая, — объяснил Елочкин. — Объезжаю вашего брата.
— Не для себя, что ли?
— Мне тебя не потянуть. Талантов маловато, — признался Федя.
Пегас фыркнул.
— На мне не разбогатеешь. Непродажный я — традиция. Это кроликов разных да ишаков втюхать можно. А я сам хозяина выбираю. Я Истинный Пегас, фамильная династия. Кстати, Феофан Аргиросович Пегас.
— Федор Елочкин, — представился всадник. — А кролики, это понятно. Кто их покупает, вряд ли с тобой сладит. Но, сам понимаешь, престиж фирмы — Истинный Пегас все-таки.
— Хы! — самодовольно осклабился Феофан.
— Слушай, — Федя замялся — а можно... разок попробовать, каково это — вдохновение от настоящего Пегаса?
Феофан, вывернув шею, смерил своего покорителя мстительным взглядом.
— Это можно.
По стекающим каплям зацокали копыта. Пшик, поскуливая от нетерпения, подкатился под ноги величественному собрату. Лицо сидящего на Феофане хозяина пегасику не понравилось. Остекленевшие глаза, застывшая улыбка — все говорило, что вкусил он от запретного плода, коего касаться простым смертным не рекомендовалось.
— Лошадь страшная! — отчаянно заверещал Пшик. — Что ты с ним сделал?!
