Человек-Тень - Эдогава Рампо
– Вот что я такое по-вашему, юноша?.. Да, я вне людей, изгой. Сам знаю. А кем, по-вашему, я был раньше?
Поскольку Хаями было привычно наблюдать за людьми, на этот вопрос он ответил без всякого труда:
– Наверное, военным. К тому же офицером. Капитаном, да?
– Отлично! Вы физиогномист? Все верно. Я был преданным и доблестным капитаном войск Его Императорского Величества. И намеревался посвятить армии всю свою жизнь.
При этих словах у него вновь хлынули слезы. Видимо, этот пятидесятилетний мужчина дослужился от рядового до кадрового офицера. От него так и веяло армейской карьерой.
– Прекрасным был военным. Удостоился Ордена Золотого коршуна. Получил несколько благодарственных писем. На северокитайском фронте его превосходительство командующий части Мотоно дружески взял меня за руку и со слезами на глазах поблагодарил, назвав славным малым. Вместе со ста тридцатью моими выжившими подчиненными мы держали оборону отдельного опорного пункта на высоте пятьдесят шесть, обратили в бегство трехтысячный отряд противника и успешно объединились с прибывшими впоследствии частями. Тот опорный пункт был важным, он напрямую определял исход масштабной военной операции. За эти заслуги меня и наградили Орденом.
Рассказывая все это, оборванец держался навытяжку и выглядел как закаленный в сотнях сражений ветеран. Но потом опять безвольно обмяк, и слезы полились ручьем.
– Мне нет оправданий. В самом деле, нет. До чего докатился преданный и доблестный солдат Его Величества! Пал до буддистского мира животных, в итоге оказался вне людей. Умереть хочу. Перебить всех, кто есть вокруг, и наконец умереть. Но уже слишком поздно. Когда Япония капитулировала, сделать сэппуку я так и не смог. А почему не смог, сам не знаю. Изгоем вне людей я был с самого начала. После роспуска армии я стал никчемным слюнтяем. С тех пор я все падал и падал на дно, на самое дно жизни. Пока не опустился окончательно, сделавшись скотом вне людей.
Оборванец обвел взглядом бар. По мере того, как его голос звучал громче, посетители бара начали с любопытством приглядываться к нему.
– Юноша, я расскажу вам кое-что в доказательство, что я не человек. Есть у меня жена. И мелкая девчонка есть. Только и всего. Живем в лачуге. Сам ее сколотил из обрезков досок. Девчонка от прежней жены. Сама-то она померла. А девчонка с нынешней живет. Достается ей. У нынешней туберкулез легких, с постели не встает. Лежит и девчонку по делам гоняет, и колотит ее. А девчонке, думаете, сколько лет? Всего двенадцать! Ни в какую школу ей нельзя. Каждый день до поздней ночи ходит по барам, продает цветы. Что заработает двенадцатилетний ребенок, и есть весь наш доход. Ну что, понятно? Бедной моей дочке быть скоро потаскушкой. Каково? Единственная дочь преданного и доблестного солдата императорской армии, награжденного Орденом Золотого коршуна, станет проституткой!
После того, как Япония капитулировала, я брался за самые разные работы, но нигде не задержался. Солдату не выжить в жестоком бренном мире. Я все потерял. Потерял быстро и легко. Сильно пил я с самого начала, а нищим пропойцей стал потому, что мы проиграли войну.
Иной раз и мне случается протрезветь. Но это так больно и горько, что оставаться трезвым невозможно. Вот я и таскаю в ломбард всю одежду, какая только есть у моей больной туберкулезом старухи, а деньги пропиваю. И у двенадцатилетней дочки, такой хорошенькой, краду выручку от продажи цветов, чтобы пропить. Жене с дочерью нечего есть. Видно, умрут они с голоду.
И оборванный пьяница закричал еще громче:
– Слушайте все, кто здесь есть! Знаете, что такое «вне людей»? Вот он я, этот самый человек вне людей, изгой. Оборотень в человеческом обличии, а не человек. Больная туберкулезом жена умирает от голода. Дочка двенадцати лет, продавщица цветов, падает в голодные обмороки. А я здесь, выпиваю. Скотина, изгой! Называться «вне людей» – вот что мне осталось!
Ударив опустошенным стаканом об стол, он разбил его вдребезги. И принялся молотить по острым осколкам стекла стиснутыми кулаками, повторяя: «Скот, скот!» Бесчисленные осколки впились ему в руки, как ежиные иголки, из ран закапала кровь.
Вдруг раздался странный неописуемый звук, похожий на далекий звериный вой и вместе с тем – на плач новорожденного. Посетители бара все как один обернулись. И старик-хозяин за стойкой, и официанты в несвежих передниках – все уставились на издавшего этот звук.
Бывший капитан императорских войск, а ныне оборванец закрыл лицо руками, с которых капала кровь и ежиными иголками торчали осколки стекла, и заходился в истерике. Он корчился, топал босыми ногами, рыдал и выл, словно капризное дитя.
Крылатые мечты
Родители двенадцатилетней Осонэ Сатико достались просто ужасные. С чем ей отчасти повезло, так это с продажей цветов в барах по ночам.
Ей было все равно, как бы грубо ни обращались к ней посетители. Она не хныкала и не жаловалась. Никогда не знавшая ни любви, ни ласки, она просто стояла, как автомат, за спинами выпивающих компаний и держала в руках букеты. Но несмотря на какую-то рассеянность и мечтательность взгляда, эта худенькая девочка вызывала у людей интерес. Как ни странно, на ее цветы находились покупатели, подвыпившие посетители даже порывались погладить ее по голове. Так что другим продавщицам цветов она не проигрывала.
Женщина не первой молодости, бывшая у них за старшую, забирала себе часть выручки и нещадно колотила девочку. Вдобавок превосходящие по возрасту товарки досаждали ей издевательствами, но нечувствительная к такому обращению Сатико все равно не плакала. Ведь если бы она плакала каждый раз, когда ей грустно, заливаться слезами пришлось бы с утра до ночи. А эта девочка, похоже, плакать уже разучилась.
Так или иначе, фамилия Осонэ звучала, пожалуй, слишком внушительно для оборванца. А имя Сатико, данное его несчастной дочери, выглядело насмешкой[6]. Будучи капитаном императорских войск, пьяница, должно быть, гордился своей фамилией, считая ее подобающей его воинственности. И любимому первенцу, наверное, дал имя Сатико как предвещающее благоприятное будущее.
Одетая в дырявую красную шерстяную кофту и короткую юбку от школьной матроски, девочка шагала по обезлюдевшему в ночной тьме городу, похлопывая подошвами соломенных сандалий-дзори, обутых на босу ногу.
Полночь уже миновала, когда Осонэ Сатико распродала все цветы, отдала старшей часть выручки и направилась домой с пачкой денег в кармане – тремястами семьюдесятью иенами. По пути из района баров Сибуя, где она работала, до находящейся кварталах в десяти от них лачуги, где она жила, девочка была особенно счастлива. Дома ее ждали демоны. И двадцать-тридцать минут до встречи с ними
