Шпионский крючок - Лен Дейтон
Едва только выехав за пределы аэропорта, я сказал водителю, что передумал, мне нужно к станции Цоо. Глянув на меня, он понимающе ухмыльнулся с видом типичного berlinerisch.
— Станция Цоо, — повторил он. Это место пользовалось определенной известностью: нечто вроде Таймс-сквер Западного Берлина. — Alles klar. — В этом районе не было недостатка в людях, которые могут помочь беглецу скрыться от любых властей. Водитель машины, скорее всего, подумал, что я обдурил армейского капрала, и это не могло не вызвать его одобрения.
Да, подумал я, действительно все ясно. Этот проклятый ГД, едва только я завершил разговор с ним, дал указание Берлину взять меня под арест. В Берлине сделать это не сложно. Здесь властвует армия. Здесь у меня нет гражданских прав и свобод, которые нельзя нарушать, поскольку все диктуется законами военного времени. Здесь меня могли просто сунуть под замок и забыть. Да, alles klar, сэр Генри. Я на крючке.
Глава 22
Только не спрашивайте меня, на что я надеялся, пока не собрался с мыслями в поисках выхода из этой заварухи. И стал лихорадочно размышлять, что к чему. Я отбросил мысль вооружиться тупоносым «смит-и-вессоном» тридцать восьмого калибра и взять фунтов на пятьдесят разных валют в мелких купюрах, которые обычно держал в сейфе Лизл, а недавно переместил на круглосуточное хранение в личных сейфах на Ку-Дамм. Ни наличность, ни стремительный прорыв не помогут мне, если департамент жаждет моей крови. Я отказался также от мысли использовать австрийский паспорт, который был вшит в подкладку сумки, хранящейся в комнате в Мариенфельде. Мне нетрудно сойти за австрийца, если поднять тональность голоса на октаву и говорить в нос. Но чего ради лезть из кожи вон: к понедельнику повсюду будут разосланы мои последние фотографии и облик фальшивого австрийца ничем мне не поможет.
Такси доставило ящик с фарфором в гостиницу в сопровождении с запиской для Ингрид о том, что мы с Вернером пошли в кино. Для любого, кто нас знал, это был полный абсурд. Но Ингрид еще не так хорошо осведомлена о наших привычках, и такой предлог — единственное, что пришло мне в голову. Надо предотвратить хоть на пару часов розыски, которые она начнет.
Другие мои действия были куда менее обоснованы. Словно какие-то черти, вынырнувшие из бурного прошлого, гнали меня. Я взял другое такси и назвал адрес — Чекпойнт-Чарли. Наступила ночь, но в моем мире до ночного отдыха было далеко. Такси пробиралось сквозь роты и батальоны утомленных туристов, бесцельно бродивших среди неоново-бетонного очарования центра Европы, жуя поп-корн.
— Чекпойнт-Чарли? — переспросил водитель, чтобы окончательно удостовериться в том, что он не ослышался.
— Да, — повторил я.
Выбравшись из людского скопища, мы направились к каналу. Через эту часть города пролегает самый короткий путь на Чекпойнт-Чарли. Вдоль мягких склонов Ландвер-канала туристов не было видно, в то время как на этом коротком отрезке сконцентрировалось больше истории, чем на всем протяжении Курфюрстендамм.
Набережная не всегда имела такой заброшенный вид. Названия, которые в прошлом она носила, запечатлели ее историю. Бендлерштрассе — здесь маршировал вермахт, отправляясь завоевывать Европу, — ныне названа в честь Штауфенберга, архитектора провалившегося антинацистского путча. Но не лелеяла ли городская власть глубоко в душе милитаристские амбиции, в силу которых мост Бендлер так и остался мостом Бендлер?
Здесь, на берегу канала, находится строение, где, сидя в кабинете, адмирал Канарис, шеф немецкой военной разведки, плел заговор против своего шефа. Сюда, в эту мутную воду, убийцы бросили изуродованное тело Розы Люксембург.
Скоро темная лента канала, окаймленного деревьями, осталась позади, такси, выехав на Крейцберг, миновало кафе Лейншнера и по Кохштрассе — берлинской Флит-стрит — достигло перекрестка с Фридрихштрассе, откуда открывался вид на сердце Восточного Берлина.
Расплатившись, я вылез из машины и обратился с вопросом к американскому солдату, дежурившему во временной будочке, которая располагалась тут вот уже сорок лет, во сколько закрывается пропускной пункт. Он никогда не закрывается, ответил он мне, никогда! Этого было достаточно: дежурный запомнит, что я проходил мимо него. Если уж оставить по себе след, который возьмет военная полиция, то борозду надо прокладывать широкую и глубокую. Обдурить департамент мне не удастся, но учитывая организованное мною представление, потребуется некоторое время, прежде чем он начнет шевелиться. Вечер пятницы: Дики Крайеру придется возвращаться в свой кабинет откуда-то издалека, где он рыбачит и охотится, продолжая прекрасно себя чувствовать, несмотря на демонстративные неполадки в телефонной связи.
С западной стороны пропускного пункта «Чарли», как правило, вы можете обнаружить лишь пару джи-ай, с удобством расположившихся в своей будочке, но восточная сторона отдана во власть не расстающихся с автоматами людей, облаченных в форму, которая наводит на воспоминания о старой прусской армии. Я вручил мой паспорт мясистому пограничнику ГДР, который передал его старшему по смене, а тот просунул в щель под стеклянной перегородкой. Там он был сфотографирован и проверен на просвет в поисках неких тайных отметок, которые раньше могла оставить другая пограничная стража ГДР. Они проделывали манипуляции с моим паспортом, демонстрируя властный вид, с которым бюрократы всех мастей относятся к удостоверениям личности.
Все посетители были обязаны менять имеющуюся у них западную валюту на марки ГДР по искусственно заниженному курсу, что представляло собой плохо замаскированный налог. Я расплатился. Стражники появлялись и исчезали. Туристы выстроили очередь. Сгрудившиеся у проезда автобусы и частные машины обследовались снизу с помощью большого круглого зеркала. Блестящий черный новый «мерседес», на капоте которого был флажок далекого и неизвестного африканского государства, стоял у барьера за армейским джипом США, пассажиры которого доказывали, что как у представителей армии-победительницы у них есть право патрулировать обе стороны города. Пограничники ГДР исполняли свои обязанности с подчеркнутой медлительностью. Это требовало времени, тут на все уходило время. А кое-кого из визитеров приходилось ставить на место.
Восточный Берлин — буквально единственное место, где можно убедиться, насколько режим стойко, последовательно и чистосердечно воплощает в жизнь учение Карла Маркса. А почему бы и нет? Кто мог сомневаться, что немцы, которые всегда относились к отечеству с неизменной верой и преданностью — о чем говорили принесенные в жертву бесчисленные миллионы жизней, — а также — и к кайзеру Вильгельму, и к Адольфу Гитлеру, будут увиливать от своих обязанностей, пусть даже марксизм давно уже скончался у них на руках, загнав их собственную историю в сплошной бункер фюрера.
Высокие строения, окружавшие убогие дома рядом с пропускным пунктом «Чарли», создавали впечатление, что вы находитесь на арене. Чему способствовали плакаты и лозунги.
