Эпизоды : Сборники мемуарных очерков - Сергей Львович Войцеховский

С. Л. Войцеховский

Эпизоды

Сборники мемуарных очерков

Предисловие

В жизни каждого человека случаются дни, запечатлевшиеся в памяти полнее остальных. Было их немало и на моем пути, но не все могут быть рассказаны — одни потому, что Россией все еще правят поработившие ее коммунисты, а другие во избежание превращения рассказа в автобиографию.

Поэтому в эту книгу включены эпизоды, которые, в свое время, произвели на меня особенно сильное впечатление либо в ранней юности, либо в значительно более поздние годы. С ними тематически не связаны составляющие вторую часть этой книги статьи об Екатеринбургском цареубийстве и об отношении А. Ф. Керенского к масонству. Надеюсь, что читатели найдут в них сведения, ранее им не известные.

Считаю необходимым поблагодарить издательство «Заря» за предоставление мне возможности увидеть эту книгу напечатанной.

С. Л. Войцеховский

1978 г.

Молебен

В начале шестидесятых годов выходивший в Брюсселе журнал «Родные Перезвоны» опубликовал часть воспоминаний князя Владимира Андреевича Друцкого-Соколинского. Я превосходно помню их автора. В небольшом городе Могилеве-на-Днепре, где он был вице-губернатором, трудно было его не заметить. Высокий, полный, румяный человек, он казался воплощением силы и здоровья. К тому же, он был там единственным обладателем придворного звания — камер-юнкером Высочайшего Двора — и, в табельные дни, обращал на себя внимание треуголкой с белым плюмажем и раззолоченным мундиром, по сравнению с которым тускнело скромное шитье на воротниках и обшлагах остальных носителей власти.

В 1915 году я был юношей, готовившимся к поступлению в одно из самых необыкновенных учебных заведений императорской России — Нижегородский дворянский институт — и знавшим все оттенки ее военной и гражданской табели о рангах. Поэтому князь В. А. Друцкой-Соколинский запечатлелся в моей памяти в его придворном и чиновном облике, хотя позже мне пришлось встретиться с ним в освобожденном Добровольческой армией от большевиков Киеве и даже стать его младшим сослуживцем в управлении главноначальствующего Киевской областью, генерала А. М. Драгомирова.

* * *

Упомянут в его воспоминаниях тот исторический день — 23-го августа 1915 года — когда в Могилев прибыл император Николай Александрович, постановивший, в трудные для России дни отступления и поражений, заменить великого князя Николая Николаевича во главе вооруженных сил страны.

Это решение вызвало тогда и продолжает вызывать противоречивую оценку. Одни — как большинство министров того времени — ему противились. Другие полагают, что переезд монарха в Ставку облегчил революционерам достижение их цели и лишил правительство, в февральские дни 1917 года, воли и способности к сопротивлению. Третьи, что возглавлением военного отпора врагу император остановил германское наступление и способствовал подготовке той победы, которая была России суждена, не случись революции.

Судить тогда об этом я не мог, а включение возникшего позже мнения в воспоминания о прошлом кажется мне неуместным.

* * *

В губернаторский дом, ставший царской резиденцией, император переехал не сразу. Он дождался отъезда ставшего наместником Кавказа великого князя Николая Николаевича, но в храм, где его ждал молебен, проследовал немедленно.

Заложенный в 1780 году императрицей Екатериной Второй в память ее встречи с австрийским императором и, в наши дни, разрушенный большевиками редкий памятник русского «классического» зодчества — могилевский собор — был очень не похож на ранее сооруженные в том же городе православные церкви, которым остроконечные башни высоких колоколен и лепные гирлянды внешних украшений в польско-литовском вкусе придавали облик католических костелов.

Невысокое, светлое здание собора было осенено шатрообразным куполом, над которым возвышался золотой, четырехконечный крест. Белые колонны поддерживали крышу над немногими ступенями спускавшейся к Днепровскому проспекту широкой лестницы, от которой — как два крыла — отделялась, с обеих сторон, закругленная колоннада, обрамлявшая созданную расширением проспекта площадь. Напротив — по другую сторону улицы — стояла сохранившая свое польское название городская «брама», то есть высокие, но узкие ворота, за которыми некогда начинались поля и леса.

Внутри собор был украшен низким, но ярким иконостасом, на котором его создатель, знаменитый Боровиковский, придал двум святым — Екатерине и Иосифу — сходство с участниками Могилевской встречи. Над престолом, в алтаре, на малахитовых колонках, стояла сень, изображавшая синее небо, усеянное золотыми звездами.

* * *

Упомянув духовенство, встретившее императора в соборе, князь Друцкой-Соколинский назвал двух иерархов — правившего епархией архиепископа Константина и его викария, епископа Варлаама. Внешне и душевно, эти архиереи были непохожи.

Архиепископ Могилевский и Мстиславльский Константин был человеком грузным, важным. Он носил шелковые рясы и разъезжал по городу в карете. Когда он появлялся, с очередным визитом, у моих родителей, его принимали в гостиной, а разговор был официальным и натянутым.

Епископ Гомельский Варлаам был скромен, худощав. Он казался болезненным, но выстаивал безконечные богослужения в Братском монастыре, где всенощное бдение длилось часов шесть. У нас он бывал запросто, просиживал вечера за чашкой чая и говорил о многом, откровенно и прямо. После революции он остался православным. Архиепископ Константин был, одно время, обновленцем.

* * *

Нельзя было это предвидеть, когда он, в могилевском соборе, с крестом в руках, встретил вошедшего в храм монарха и приветствовал его патриотическим словом.

Во время этой речи я стоял от архиепископа шагах в пяти, но — признаюсь — его не слушал. Все мое внимание было обращено на императора. Его я видел раньше, в Крыму, где в 1913 году он отдыхал от утомительных торжеств, связанных с трехсотлетием Дома Романовых, но в Могилеве нас впервые не разделяло расстояние.

Он — казалось — был внимателен к приветствию архиепископа, но одно движение выдавало несомненное волнение. Несколько раз, во время обращенной к нему краткой речи, он поднимал оставшуюся в перчатке левую руку и прикасался к ней правой. В этот исторический день, отразившийся на судьбе России, я заметил в нем утомление и печаль.

* * *

Начался молебен. Император и его свита прошли вперед. Я вторично их увидел лишь тогда, когда — после положенного многолетия — они направились к выходу. За ними устремились те, кто был в собор допущен — чины Ставки, представители союзников и немногие могилевцы, обладатели билетов, дававших право посещать богослужения в семинарском храме, ставшем церковью верховного главнокомандующего. Меня они — в полном смысле слова — вытолкнули на площадку соборной лестницы. Обернувшись, чтобы найти моих родителей, я не сразу поверил глазам, увидев за собой великого князя Николая Николаевича.

Накануне он еще был тем «верховным», перед которым — как