Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Пойманные в третий, в пятый раз не являлись и по месяцу, и по два. Случалось, что отнятые у порубщиков пилы и топоры лесники сдавали в лесничество. Там их за зиму скапливалось столько, что, помню случаи, весной их распродавали по символической цене. Выкупали свои пилы сами хозяева. И несли нарочно мимо «стражи», наводя веселую музыку пил: напрасно, мол, ты старался, лесник.
Когда пришла коллективизация и обобществили коней, лес воровали уже не так, главным образом для себя, когда была в этом уж крайняя нужда. Изредка — для колхоза. Кража леса приобрела теперь совсем иное содержание, да и формы ее стали не те. Во всяком случае, исчезла «веселая игра» между «ворами» и лесником. Отец грустил без привычной работы. А мать радовалась: в зимние ночи Петро беззаботно спал дома.
Кстати, о коллективизации. Мне не так близка была деревня, ее люди, чтоб это меня затронуло. Помню разве что одно. Когда началось раскулачивание, отец сообщил матери вроде бы испуганным шепотом, что забрали Седого и Дубодела. Полагаю, ситуация сложилась следующая. Зажиточные мужики редко унижались до того, чтобы лес тащить по-воровски ночью. Дрова на продажу они тоже не возили. Лес им нужен был строевой, и они его выписывали. Но лес замеряется по-разному даже в наше время высокой механизации и строгого учета. Естественно, что «законники» старались наладить наилучшие отношения с лесниками.
Но вообще Петро Шамяка был человеком гордым и неподкупным. Из своего детства я не помню случая, чтобы кто-то приехал к нему с бутылкой водки. Вообще до войны отец выпивал очень редко. Может, раз в месяц собирались лесники, и им на пять-шесть человек хватало поллитровки — пускали одну чарку по кругу. Мать радовалась этим сходкам — гостеприимная, она любила, когда наведывались люди. Она и порубщиков по-своему любила и нередко тайком от отца возвращала пилу или топор (топоров — тех набиралось так много, что отец не замечал ее хитрости, только иногда удивлялся: «Во гад — Куликов! Плакал, что последний топор, что дрова нечем будет колоть, а не идет. Разбогател, такую его...»).
Я удивился, когда в сорок пятом по возвращении из армии заехал домой и мать пожаловалась, что отец выпивает.
Думаю, причин тут было несколько. Во-первых, сама война, нервное напряжение, переоценка многих ценностей жизни. После войны все, кто остался в живых, пили больше. По-видимому, инерция продолжается и сейчас, даже, может, усиливаясь; пьянство давно превратилось в бедствие почти катастрофическое. Лес после войны никто не воровал. Не было тягла. Да и нужды не было. Вокруг всё сожжено: города, деревни. Государство щедро выписывало лес — только обустраивайся! За всю историю организованного лесоводства никогда не вырубали столько леса, как в первые послевоенные годы. Куда труднее было вывезти его. Вот уж действительно — проблема проблем. Пока фронтовик или вдова выпросит в колхозе машину... А сколько их было, машин! Одна-две — в лучшем случае. И просили у лесника не лишний пень, не лишнее бревно, а поудобней место, откуда легче вывезти, куда можно подъехать на машине, на тракторе. За это лесников угощали. Помочь человеку с меньшей затратой сил и средств вывезти бревна, чтобы детям, в землянке томящимся, построить хату,— отец считал гражданским долгом. Я наблюдал его работу в то время. Люди приезжали бесконечно — на рассвете, поздно вечером (человек перехватил где-то армейскую машину), и лесник никогда никому не отказывал. Лес он знал получше собственной хаты — где чье лежит. Можно было подивиться его памяти — на фамилии, на лица.
При мне — одному в офицерской шинели:
— Не отпущу я тебе лес.
— Это еще почему?
— Сучья ты собрал? Спалил? Я за тебя буду делать? Наведи порядок на вырубке — подпишу билет.
Так что пить его приучили не порубщики — фронтовики. Иной бедолага приезжал с бутылкой самогона, а чтобы закусить у него и зернышка макового не было. Виновато скреб затылок:
— Минович, ломтика хлеба не найдется?
Конечно, находился. Да таким и мать не жалела. Голодному последний кусок отдать могла.
Шамяку уважали. С ним считались — старший лесник. Хоть те, кто помоложе, не зная традиций старой лесной гвардии, и сочиняли о нем анекдоты — о его честности, принципиальности.
Рассказывал мне лесничий Копытов, со смехом, но и с гордостью за свою стражу:
— Тут однажды прибегает ко мне бледный, как полотно, один добрушанин, небольшой начальник... заготовитель. Известный доставала. Кричит: «Слушай, зачем ты держишь сумасшедших лесников? Они у тебя людей побьют» — «Кто это у меня сумасшедший?» — «Да этот хромой, черный. Зверь зверем...»
А история была такая. Не в отцовском обходе. У соседнего лесника. Приезжает этот заготовитель. Дубы на подруб ему понадобились. Выписал пару, а срубить хотел пять. И, чтобы ублажить лесников, достал из кирзовой сумки две бутылки водки, поставил на стол. «Вы, хлопцы, выпейте, а я спилю те два дубка, что остались на просеке». А стояли там не дубки, а настоящие дубы. Тут и подхватился отец: «Так ты, сукин сын, купить нас хочешь за бутылку?» — и кульгеть к заготовителю. Тот, перепуганный,— за порог. «Водку свою забери!» — швырнул отец бутылки в распахнутое окно. Разбил.
В оккупацию семью не выселили из ее жилья — никому не нужна была старая хата на краю леса, на самой границе между Белоруссией и Россией. Но в лесниках отца не оставили — назначили другого, из соседней деревни.
О связй своей с партизанами отец рассказывал скупо. «Было дело. Переводил раза три через железную дорогу». Но спустя лет двадцать после войны (кажется, уже тогда, когда отца не стало) работник, гомельского архива Карпов показал мне несколько партизанских рапортов, в которых говорилось, что отряду помог лесник Шамякин. К сожалению, деталей никаких — как, в чем помог. И людей из этого отряда найти не удалось.
Мать рассказывала. Налетели однажды полицаи. Избили отца, повели с собой. «Расстреляют»,— думала мать и вместе с девчатами проголосила всю ночь. Но утром отец вернулся, избитый уже до того, что харкал кровью и долго потом болел.
Возвратились наши —
