Нерон. Безумие и реальность - Александр Бэтц
Этот дивный мир довольно долгое время существовал при Нероне, как ни при одном императоре до него. Во многом это заслуга Сенеки, хотя первоначальное присутствие Агриппины – она тоже круглосуточно консультировала Нерона, – бросало легкую тень на этот вопрос. Со временем, особенно вследствие пробудившейся в Нероне страсти к искусству, воспринятой в штыки большей частью аристократии, в глазах сенаторов тень превратилась в абсолютную тьму.
Уже при Августе компетенции и опыт императорских amici и советников были такими же блестящими, как и жизнь в Риме – по крайней мере, у высших слоев общества. Августа окружали юристы, философы, историографы или врачи[962]. Нерона же в 62 году окружали Аникет, бывший учитель начальной школы, что не было особенно престижной профессией в Риме, Тигеллин, человек низкого происхождения, который вскоре начал преследовать почтенных сенаторов, и Поппея Сабина, женщина, едва ли не точная копия Агриппины, которой совершенно нельзя было доверять из-за подмоченной репутации. Был еще и Петроний, советник Нерона «в вопросах вкуса». Хоть он и был сенатором, но, казалось, занимал эту должность лишь для того, чтобы поддерживать Нерона в его склонности к удовольствиям и расточительству. Ничего подобного мир раньше не видывал. Кроме того, к Нерону то и дело наведывались актеры и другие деятели искусства, возможно, возничие и, конечно же, легионы неназванных по имени вольноотпущенников и рабов (как и у всех предыдущих императоров), а также случайные проходимцы. Особенно колоритной фигурой был некто Ватиний, по которому можно судить о том, что при дворе Нерона даже существовала определенная социальная мобильность. То, что вольноотпущенники могли стяжать богатство и влияние, придумал не Нерон, это было частью системы. Однако, согласно Тациту, Ватиний был бывшим учеником сапожника, то есть свободным человеком, но принадлежал он к низам плебса. Что такого он делал при дворе, что перестал заниматься сапожным делом? Тацит объясняет возвышение Ватиния прежде всего его дурным нравом, который, согласно распространенным в Античности представлениям, почти неизбежно отражался и в уродливой внешности – сапожник был объектом язвительных насмешек при дворе, но затем получил деньги и влияние, оклеветав добропорядочных аристократов[963]. Конечно, Ватинию нечего было предъявить в правовом отношении, но, с точки зрения аристократии, полученные им суммы, не говоря уже о штате прислуги, не укладывались ни в какие рамки[964].
В частности, такой человек, как Тигеллин, особенно мало способствовал пониманию Нероном склонностей и чувств старой элиты. В истории семьи префекта претория не было ничего, что произвело бы хоть малейшее впечатление на любого знатного человека в Риме. Возможно, тот, кто только что прочитал «Одиссею», на мгновение оживился бы, услышав, что отец Тигеллина какое-то время жил в Сцилле, что в Калабрии, где развивались события гомеровского эпоса[965]. Однако его отца всего лишь туда сослали. Никаких великих деяний, никаких громких имен, – родовое имя Софоний почти неизвестно, за исключением самого Тигеллина[966].
Просматривая античные изображения доверенных лиц Нерона, неизбежно приходишь к мысли, что дела в империи наверняка были плохи, учитывая тот факт, что при императорском дворе, по-видимому, царили некомпетентность, неврозы и распутство. Но это не обязательно так. При взгляде на управление империей при Нероне видно, что, несмотря на его специфическое окружение, никаких признаков упадка не было. В провинциях все шло своим чередом. Нерон и его советники назначили на руководящие посты в империи людей, которые кое-что смыслили в своих обязанностях. Высшие должностные лица империи Нерона, насколько можно судить, набирались исключительно из представителей сената и всаднического сословия. Прежде чем занять высокий пост в провинции, все они проходили обязательную и продолжительную службу, получая ценный опыт как в военных, так и в гражданских делах. Лишь одно известное исключение подтверждает это правило: Отон, друг Нерона и его соперник в борьбе за сердце Поппеи, занял пост наместника Лузитании в 59 году, хотя до этого был всего лишь квестором, то есть находился в самом начале своей политической карьеры[967]. Мысль о том, что где-то в списках наместников мог фигурировать вольноотпущенник, оставалась абсурдной даже при Нероне.
Однако Тацит приводит пример, когда от кадровой политики Нерона глаза лезут на лоб. Рупором того, что Тацит думал о положении дел в Риме, снова стали «благородные дикари», как и в «Германии». На этот раз речь идет не о германцах, а о британцах. Римляне в 61 году вели напряженную войну на острове в mare Britannicum[968], ставшем провинцией при Клавдиии и неожиданно оказавшемся в затруднительном положении из-за харизматичной дочери вождя, Боудикки[969]. Только после серьезных неудач легионы Нерона добились решающей победы, в результате которой, по данным источников, погибли 80 000 бриттов и 400 римлян (данные о потерях в античных источниках хронически недостоверны; преувеличение было выгодно с точки зрения пропаганды)[970]. После того как Боудикка приняла яд и настало время уничтожить уцелевших повстанцев, ответственный за это римский наместник Гай Светоний Паулин вступил в конфликт с Юлием Классицианом, недавно назначенным императорским прокуратором. Будучи прокуратором, Классициан отвечал за сбор налогов и видел, что в результате жестких действий Паулина весь остров на долгие годы оказался ввергнут в состояние финансовой нестабильности[971]. В ответ Нерон послал одного из своих вольноотпущенников, грека Поликлета, с целью расследовать и разрешить запутанную ситуацию. Тацит пишет, что Поликлет был феноменально алчным и пользовался большим влиянием[972], поскольку был известен своей близостью к императору. Однако на зеленые холмы Британии его власть не распространялась. Британцы смеялись над Поликлетом, не понимая, как вольноотпущенник мог получить такую власть, и их раздражало то, что победоносная римская армия как будто подчиняется этому рабу[973].
Кому еще нужен этот сенат?
Гораздо сильнее, чем на уровне провинций, резкие перемены в окружении Нерона повлияли на ситуацию в самом Риме. Прежде всего трудные времена ждали тех сенаторов, которые со своими традиционными ценностями по отношению к нововведениям Нерона выражали в лучшем случае недоверчивое удивление, а в худшем – реальную оппозицию.
Сотрудничество принцепса и сената с самого начала было самым уязвимым местом в политической структуре императорской эпохи. Тот факт, что сенаторы не могли достичь многих политических и общественных целей вопреки воле императора, давно стал непреложным. По утрам, когда Нерон
