Русская свадьба: расплетание косы, венечный посад и свадебный поезд - Елена Самоделова
На Русском Севере елочке невесты соответствовал образ «девьей красоты» («дивьей красоты», «красной красоты»). Представление об этом нашло материальное воплощение в девическом головном уборе («золотой перевязочке», «коронке», «жемчужном венце») или ленте, коснике (украшении косы). Этот предмет передавали младшей сестричке (реже — золовке), которой придет черед выходить замуж после свадьбы старшей сестры (Вологодская губерния и уезд и др.)[165].
В среднерусском типе свадьбы, особенно на более южных территориях, где не росли хвойные леса, вместо елочки использовали засохший репей зимой, березку, ветку плодового дерева. Их также украшали разноцветными ленточками и лоскутками, но длинных приговоров, посвященных им, не было. В украинской свадьбе «гiльце» (украшенную веточку) вставляли в центр свадебного каравая.
Выскажем предположение, что свадебная елочка имела двойное происхождение. Сначала она заменила собой более южное растение, в первую очередь плодовое, которое являлось цветущим и потом должно было принести плоды. Плодовое деревце или его веточка, украшенная лентами и иногда воткнутая в свадебный пирог, являлись древним символом, иносказательно обозначавшим невесту, которой предстояло выйти замуж и родить детей, подобно садовому дереву, приносящему плоды. Когда русское население при освоении новых земель перемещалось к северу, на территории разных угро-финнских народностей, оно приносило с собой с юга на север и свадебную обрядность. Там лиственное деревце заместилось хвойным, более привычным для холодного климата. Уже на территориях севернее Москвы, начиная с земель будущей Тверской губернии / области, ритуал с елочкой получил поэтическое обрамление в виде объемного приговора главной подруги невесты о «девьей красоте». Император Петр I на рубеже XVII–XVIII вв. издал указ об украшении на Рождество Христово еловыми ветвями двери по немецкому обычаю, а наряженная елка вошла в дворянский праздничный быт в начале XIX в. Русские крестьяне сохранили свой национальный обычай отмечать Рождество и зимние Святки колядованием, хождением с рождественской звездой, гаданиями, ряжением, окунанием в проруби. Но еще несколько столетий после Петровской эпохи они не ставили украшенную елку в избе на севере и особенно в южной части России — в тесной хате, наполненной многочисленными членами большой патриархальной семьи. Но именно тогда севернорусские крестьяне могли перенести идею «свадебного деревца» конкретно на елку, опоэтизировав ее в обрядовом приговоре подруги невесты. Фольклорных свадебных произведений, в том числе приговоров на вынесение елочки, записанных в допетровское время, нет. Следовательно, предположение о двойной этнографической природе елочки невесты невозможно доказать или опровергнуть.
Целью произнесения приговора на вынесение елочки и установления ее на праздничном столе, за которым сидела невеста, было получение подружками за нее выкупа — монет и мелких денежных купюр (в периоды обесценивания денег), а также угощения конфетами, пряниками, коврижками, орехами. Горящие свечи задували, что свидетельствовало о завершении ритуала и символизировало утрату невестой ее прежнего статуса незамужней девушки. Зачин приговора сводился к поэтической формуле «Раздайся, народ, / Расшатися, народ, / Девья красота идёт» и продолжению «Не сама она идёт — / Девью красоту несёт» или к вариантам наподобие «Красна девица идёт, / Не одна она идёт, / Дивью красоту несёт». Далее главная подруга расписывала путь девушки с «девьей красотой» по идеализированной избе, перечисляя дорогостоящую мебель, узнавая имя жениха и оглашая достоинства невесты. Затем той задавали вопрос: «Куда прикажете дивью красоту девать: / На стол становить или вон выносить?»[166] В итоге елочку ставили на стол и приглашали жениха загасить на ней свечи, а за это от его дружки требовали угощения. Также от имени подружек сообщалось о трудностях, с которыми они деревце добывали, — например, в д. Синцово Чухломского уезда Костромской губернии:
Мы за елочкой ходили,
По перчаткам износили,
Зелену елочку рубили,
Три топорика иступили[167].
В д. Запрудница Костромской губернии и уезда звучало такое объяснение сложностей срубания елочки в лесу:
Мы за елочкой-то ходили в лес,
А под елочку-то волк залез,
Мы хотели, деушки, ее рубить,
А волк-от на нас и глядит.
Мы, деушки, напугались
Да домой и разбежались[168].
В приговорах о елочке ее красота прямо сопоставляется с молодостью невесты. В Чухломском уезде Костромской губернии об этом спрашивала жениха подруга невесты и получала ответ: «Почему у нас елочка зелена? — Потому что невеста молода»[169].
Необязательным ответвлением сюжета оказывается сопоставление «девьей красоты» и «бабьей доли» — например, в приговоре д. Иванниково Костромской губернии и уезда:
Девья-то красота
Белится, румянится,
Гулять собирается.
А бабья-то красота
По печи валяется,
В портянки увивается,
В лапти обувается,
Веревкам оплетается,
По улице идет, запинается[170].
Редким поэтическим элементом является подробное описание елочки — совершенно не реалистичное, но идеализированное и отсылающее к сказочным персонажам; оно имеется в приговоре д. Дровинки Костромской губернии и уезда. С его помощью обосновывали небывало дорогую просимую плату за украшенное деревце:
У нас эта елочка — сторублевочка,
Каждый сучочик стоит четвертачочик,
На маковке цветочик — Аннушки грудо<чик? — нрзб>.
У нас на этой елочке есть жар-птица.
Извольте этой птице четверть пшеницы,
Не пшеницы, так овсеца,
А не овсеца, так чистого серебреца[171].
Во второй смысловой части повествовалось об утрате невестой ее «девьей воли» — например, в Чухломском уезде Костромской губернии:
Пошла дивья красота
В батюшко поле чистое,
Во лужка во зеленые,
Привилась дивья красота
Ко сухому ко дереву.
Уж как этому дереву
Не бывать ему зелену,
Так и тебе, милая подруженька,
Не бывать в красных девушках,
Не видать дивьей красоты <…>[172].
В приведенном приговоре, записанном вскоре после Октябрьской революции 1917 г., с упоминанием «советских конфеточек», добавлена необязательная концовка — про утрату женихом его вольной молодости: «Так и вам <обращение по имени-отчеству> / Не бывать в добрых молодцах, / Не видать удалой молодецкой жизни»[173].
Как уже сообщалось, в Белозерском уезде Новгородской губернии в конце XIX в. наблюдался переходный ритуал с «девьей красотой», по-прежнему воплощенной в «коронке», но с последующим упоминанием елочки в свадебном причитании невесты утром перед венчанием. В этом причитании она еще до приезда жениха пересказывала свои сны, в том числе о том, как ее
