Сибирское образование - Николай Лилин

Николай Лилин

Сибирское образование

«Кто-то наслаждается жизнью, кто-то страдает от нее; мы боремся с ней.»

Старая поговорка сибирских урков

ОТ АВТОРА

Эти мемуары основаны на собственном опыте автора. Имена были изменены, персонажи объединены, а события сжаты. Некоторые эпизоды представляют собой воссоздание воображения, и эти эпизоды не предназначены для изображения реальных событий.

ЭПИЛОГ (вместо пролога)

Я знаю, что этого не следует делать, но меня так и подмывает начать с конца.

Например, с того дня, как мы пробежали по комнатам разрушенного здания, стреляя во врага с такого близкого расстояния, что почти могли дотронуться до него руками.

Мы были измотаны. Десантники работали посменно, но мы, диверсанты, не спали трое суток. Мы шли вперед, как морские волны, чтобы не дать врагу возможности передохнуть, провести маневры или организовать свою оборону. Мы всегда сражались, всегда.

В тот день я оказался на верхнем этаже здания с Шу, пытаясь уничтожить последний тяжелый пулемет. Мы бросили две ручные гранаты.

В пыли, которая падала с крыши, мы ничего не могли разглядеть, и мы оказались лицом к лицу с четырьмя врагами, которые, как и мы, блуждали, как слепые котята, в сером грязном облаке, от которого воняло мусором и сгоревшей взрывчаткой.

За все время моего пребывания в Чечне я никогда ни в кого не стрелял с такого близкого расстояния.

Тем временем на первом этаже наш Капитан взял в плен и в одиночку убил восьмерых врагов.

Когда я вышел с Шу, я был совершенно ошеломлен. Капитан Носов просил Москву присмотреть за пленным арабом, пока он, Ковш и Зенит отправились проверять подвал.

Я сидел на лестнице рядом с Москвой, напротив испуганного заключенного, который продолжал пытаться что-то сообщить. Москва его не слушал, он был сонным и усталым, как и все мы. Как только капитан отвернулся, Москва вытащил свой пистолет — австрийский «Глок», один из его трофеев — и с высокомерной ухмылкой выстрелил пленному в голову и грудь.

Капитан обернулся и с жалостью посмотрел на него, не говоря ни слова.

Москва закрыл глаза и сел рядом с мертвецом, охваченный изнеможением.

Глядя на всех нас так, как будто он видел нас впервые, Капитан сказал:

«Это уж слишком. Все в машины! Мы едем отдыхать в тыл».

Один за другим, как зомби, мы двинулись к нашим машинам. Моя голова была такой тяжелой, что я был уверен, что если я остановлюсь, она взорвется.

Мы вернулись в тыл, на территорию, контролируемую и обороняемую нашей пехотой. Мы мгновенно уснули; у меня даже не было времени снять куртку и пояс с боеприпасами, прежде чем я провалился в темноту, как мертвец.

Вскоре после этого Москва разбудил меня, ударив прикладом своего «Калашникова» по моей куртке на уровне груди. Медленно и неохотно я открыл глаза и огляделся; я изо всех сил пытался вспомнить, где я нахожусь. Я не мог сфокусироваться на чем-то.

Лицо Москоу выглядело усталым; он жевал кусок хлеба. На улице было темно; невозможно было сказать, который час. Я посмотрел на свои часы, но не смог разглядеть цифры; все было как в тумане.

«Что происходит? Как долго мы спали?» Я спросил Москву усталым голосом.

«Мы совсем не спали, брат… И я думаю, что нам придется бодрствовать еще довольно долго».

Я обхватил лицо руками, пытаясь собраться с силами, чтобы встать и привести в порядок свои мысли. Мне нужно было поспать, я был измотан. Мои брюки были грязными и мокрыми, куртка пахла потом и свежей землей. Я был измотан.

Москва отправилась будить остальных:

«Давайте, ребята, мы уезжаем немедленно… Мы нужны».

Все они были в отчаянии; они не хотели вставать. Но, ворча и проклиная, они с трудом поднялись на ноги.

Капитан Носов расхаживал с телефонной трубкой у уха, а пехотинец ходил за ним по пятам, как домашняя собачка, с полевой рацией в рюкзаке. Капитан был зол; он продолжал повторять кому-то по радио, что это был первый перерыв, который мы сделали за три дня, и что мы на пределе наших возможностей. Все было напрасно, потому что в конце концов Носов сказал отрывистым тоном:

«Есть, товарищ полковник! Подтверждено! Приказ получен!»

Они отправляли нас обратно на линию фронта.

Я даже не хотел думать об этом.

Я подошел к металлическому резервуару, полному воды. Я опустил в него руки: вода была очень прохладной; она вызвала у меня легкую дрожь. Я засунул всю голову в барабан, прямо под воду, и держал ее там некоторое время, задерживая дыхание.

Я открыл глаза внутри резервуара и увидел полную темноту. Встревоженный, я высунул голову наружу, хватая ртом воздух.

Темнота, которую я увидел в резервуаре, потрясла меня. Смерть, возможно, именно такая, подумал я: темная и безвоздушная.

Я склонился над резервуаром и смотрел, как в воде отражается мое лицо и моя жизнь до этого момента.

ВОСЬМИУГОЛЬНАЯ ШЛЯПА И СКЛАДНОЙ НОЖ

В Приднестровье февраль — самый холодный месяц в году. Дует сильный ветер, воздух становится пронизывающим и обжигает лицо. На улице люди заворачиваются, как мумии; дети похожи на пухленьких кукол, закутанных в бесчисленные слои одежды, с шарфами по самые глаза.

Обычно идет много снега; дни короткие, и темнота опускается очень рано.

В том месяце я родился. Рано, родился ногами вперед; я был настолько слаб, что в древней Спарте меня, несомненно, оставили бы умирать из-за моего физического состояния. Вместо этого они поместили меня в инкубатор.

Добрая медсестра сказала моей маме, что ей придется привыкнуть к мысли, что я долго не проживу. Моя мама плакала, сцеживая молоко с помощью молокоотсоса, чтобы отнести его мне в инкубатор. Это не могло быть счастливым временем для нее.

С самого моего рождения, возможно, по привычке, я продолжал быть источником беспокойства и огорчения для своих родителей (или, скорее, для моей матери, потому что моему отцу на самом деле было на все наплевать: он продолжал свою преступную жизнь, грабил банки и проводил много времени в тюрьме). Я сбился со счета, в какие передряги попадал, когда был маленьким. Но это было естественно: я вырос