Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов
Иваньковский смотрел.
— И?
— И — если ты — пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои — это не сработает. Они — никуда не денутся. Они — внутри.
— Я знаю.
— Тогда — может, попробуем — другое.
— Что — другое?
— Записать их. По именам.
— Это — твоя тетрадь.
— Моя. Я её — Шмыгалёву не предлагал, потому что — у него Шукшин был и свою писал. У тебя — нет рядом такого человека. Может — я тебе.
Иваньковский подумал.
— Ты сейчас — серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты — мою тетрадь — заведёшь?
— Заведу. Имена — твоих погибших, которых ты помнишь. Я в свою впишу.
— Это — много.
— У меня — двести девяносто. Плюс — двести девятнадцать от Шукшина. Скоро — пятьсот. Твои — добавятся. Это — нормально.
— Серёжа. Это — необычное предложение.
— Это — единственное, что я могу.
Иваньковский встал. Подошёл к окну. Стоял.
— Серёжа.
— Да.
— Я подумаю.
— Хорошо. Не торопись.
— Сегодня — я скажу тебе.
— Хорошо.
Он стоял минут пять. Молча. Потом — повернулся.
— Серёжа.
— Да.
— Согласен. Я тебе — продиктую. Сегодня — двадцать имён. Завтра — ещё. По мере того, как — вспомню.
— Хорошо.
— Это — тяжело будет.
— Я знаю.
— И — водку — я брошу. Если — будем — это делать.
— Брось.
Иваньковский кивнул. Подошёл к столу. Взял стакан с водкой — не выпитый, утренний. Вылил в печку. Огонь — вспыхнул.
— Всё.
— Всё.
— Спасибо, Серёжа.
— Не за что.
Огурцов — молча из угла:
— Серёж.
— Да.
— Это — на меня тоже работает.
— Знаю.
— Я о Кулике — каждый день думал, последнее время. Сегодня — впервые меньше.
— Хорошо.
Я просидел у Иваньковского три дня.
За эти три дня — записал в свою тетрадь — восемьдесят семь имён из его памяти. Иваньковский — диктовал, я писал. Каждое имя — он говорил с паузой, с подробностью: кто, когда, где, как. Это была — его исповедь.
К концу третьего дня — Иваньковский был — другой. Не выспавшийся, не отдохнувший — но — что-то у него внутри встало на место.
— Серёжа.
— Да.
— Я — не знаю, как тебя — благодарить.
— Не нужно благодарить. Это — общая работа.
— Это — больше, чем работа.
— Хорошо.
Он помолчал.
— Серёжа. Ты — что-то изменил во мне.
— Я ничего не изменил. Ты сам — позволил себе — назвать.
— Это — то же самое.
— Это — не то же самое. Это — твоё. Я просто — слушал.
Иваньковский кивнул.
— Тогда — поедешь?
— Поеду. Через два часа.
— Серёжа.
— Да.
— Дойдём до Берлина — у меня будет — что тебе показать.
— Что?
— Не скажу. Сюрприз.
— Хорошо.
— Только — доживи.
— И ты — доживи.
— Постараюсь.
Я вышел.
Огурцов — у машины.
— Сёма.
— Я.
— Восемьдесят семь имён.
— Знаю. Слышал.
— Это — большая тетрадь будет.
— Большая.
— Завтра — у меня будут — пятьсот.
— Это — не статистика. Это — работа.
— Это — работа.
Огурцов кивнул.
Мы сели в машину. Игнатов завёл. Мы поехали обратно в Дарницу.
За окном — март переходил в апрель. Грязь — высыхала на ветру.
В кармане у меня — лежали:
— обручальное кольцо Шукшина; — записная книжка Шукшина с двумястами девятнадцатью именами; — моя тетрадь с почти четырёхсот именами; — восемьдесят семь имён Иваньковского, переписанные в мою на последних страницах.
И — мысль:
«Я веду — не свою тетрадь. Я веду — тетрадь всех нас, кто помнит.»
Это было — Шукшина мысль, переданная мне через смерть.
И — Иваньковского мысль, переданная мне через жизнь.
Они были — одной мысли.
Это — был март сорок четвёртого.
До Берлина — ещё четырнадцать месяцев.
Я не оборачивался.
Глава 3
В конце марта я попросил Зыкина об одном.
Зыкин сидел в своей приёмной перед кабинетом Конева, пил чай. Я подошёл, сел напротив.
— Зыкин.
— Подполковник.
— У меня просьба.
— Слушаю.
— В моей тетради есть имя. Рядовой Серков Алексей Иванович, тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения. Деревня Кравцово, Курская область. Погиб семнадцатого октября сорок третьего года под Кременчугом.
— Знаю эту тетрадь.
— У него где-то под Курском мать. Я хочу попасть в Кравцово.
Зыкин кивнул. Не задал ни одного вопроса.
— Когда?
— На следующей неделе. У меня окно.
— Какое расстояние?
— Думаю, четыреста километров от Дарницы.
— Это два дня туда, день там, два обратно. Пять дней.
— Конев меня отпустит на пять дней?
— Сейчас спрошу.
Зыкин встал, постучал в дверь Конева, зашёл. Я ждал в коридоре. Через две минуты он вернулся.
— Подполковник. Конев отпускает.
— Без вопросов?
— Без. Он сказал одну фразу.
— Какую?
— «Если бы ко мне приехал такой, я бы тоже это сделал».
Я смотрел на Зыкина.
— Это он про себя.
— Видимо.
— У Конева погиб кто-то близкий?
— Сын. В сорок втором. Я не должен был говорить, но раз пошёл такой разговор.
Я молчал.
— Зыкин.
— Да.
— Спасибо.
— Не за что.
— Я не знал.
— Никто не знает. Конев не показывает.
Я кивнул. Вышел.
В коридоре думал. Конев со мной год работал, и я ни разу не заметил. У него не было ничего в лице, в голосе, в манерах, что выдавало бы. Он был просто командующий фронтом, ровный, точный, без эмоций. А внутри у него был сын в сорок втором, и он его помнил, и понимал, что значит «попасть в чью-то деревню к матери».
Это меняло Конева для меня. Не в смысле уважения. В смысле понимания, кто стоит во главе фронта. Человек, который тоже что-то прятал.
Я нашёл Огурцова в нашем бараке. Он чистил сапоги.
— Сёма.
— Я.
— На следующей неделе едем.
— Куда?
— Деревня Кравцово, Курская область. К матери Серкова.
Огурцов поставил сапог.
—
