Тайное остриё рапиры - Александр Васильевич Чернобровкин
Узкие, длинные и легко нагруженные галеры шли ходко, со средней скоростью узлов шесть. В сиесту отдыхали на берегу или в море. Ночевали в портах. Побывали в Генуе, Ницце, Марселе. Эти города, вроде бы, не изменились с моей предыдущей эпохи. Разве что крепостные стены и башни были запущенные, местами разрушенные. Бо́льшая часть последних превратилась в жилые дома, мастерские, склады. От нынешней артиллерии они не защитят, так что не нужны больше. Во время переходов я утром загорал на баке, пока не становилось слишком жарко, а потом отлеживался в трюме в тенечке. Питался вместе с Лукой Греко и его помощником Гвидо Росси, молчаливым смурным мужиком, служившим доказательством того, что итальянцы бывают разные, порой — слишком разные. Зато судоводителем был лучшим, чем хозяин, который прислушивался к его советам. Еда была не очень, зато много, и вино хорошее. Порой слишком сладкое, приходилось сильно разбавлять водой. Хозяин галеры во время трапез болтал за всех троих. У него была привычка задавать мне вопрос и самому отвечать. От него я узнал, что выбор у меня небольшой: устроиться охранником к какому-нибудь итальянцу, осевшему в Лионе, или завербоваться во французскую армию, которая сейчас на две трети состоит из иностранцев. Наверное, на эти мысли его навели мое оружие, доспехи и отсутствие денег. Я старательно скрывал, что у меня есть небольшой запас золотых испанских дублонов, флорентийских флоринов и венецианских дукатов и несколько драгоценных камней на крайний случай. Пусть думает, что я бедный и несчастный, иначе постарается еще что-нибудь содрать с меня. Он мне и так должен. С лодкой я, действительно, продешевил. Ее хватило бы, чтобы оплатить проезд с питанием до Лиона не менее двух путешественников. Я ему прощаю, потому что досталась мне на халяву.
По реке Роне пошли медленнее. Вот тут и пригодилась моя лодка. Купцы спешили, поэтому шли до темноты и часто ночевали не в городах, а встав на якоря возле какой-нибудь деревеньки. В нее плыли на лодках, чтобы купить продукты. Видимо, дополнительной причиной таких остановок было то, что у крестьян цены заметно ниже.
Я много раз бывал в Лионе в разные эпохи. Каждый раз он кажется одновременно и похожим, и не похожим. Сейчас Лион — «шелковая» столица Франции, потому что у города королевская привилегия на производство этой ткани. По пути я видел много садов шелковицы, но сырья не хватает, скупают привозное с Апеннинского полуострова и других мест. Я переночевал на галере, ошвартовавшейся к пристани на правом берегу реки, и утром отправился на Скотный рынок, расположенный на северо-восточной окраине. В Лионе стало больше многоэтажных домов. Улицы мощеные и сравнительно чистые, хотя, как из засад, из подворотен, лавок и непонятно откуда постоянно выскакивали неприятные запахи. Постепенно я привык к ним и перестал замечать.
Рынок был большой и разбитый на три секции разной площади. В одной продавали быков и коров, в другой — овец, коз и свиней, в третьей, самой большой — лошадей, мулов и ослов. Животные были привязаны к длинным жердям, вставленным в отверстия в каменных столбиках высотой около метра, вкопанных кривой линией. Продавцы стояли рядом. У кого товар был не ахти, нахваливали его, у кого получше — молчали. Покупателей было всего двое: крестьянин, осматривавший дешевых тягловых лошадей, и я. Ему было тяжелее, потому что выбор больше. Верховых было мало, и те не ахти. Я остановился на гнедом жеребце пяти-шести лет, судя по неисчезнувшим чашечкам на жевательных поверхностях резцов, кремово-желтых, постоянных. Продавал его швейцарец лет двадцати, рослый и белобрысый, явно вояка.
— Трофейный? — спросил я на французском языке.
— Да, захватил в прошлом году в Негрепелиссе, — с заметным немецким акцентом ответил он.
Как рассказал мне Лука Греко, в прошлом году король Людовик под номером тринадцать зачищал от гугенотов южные регионы Франции. Осенью после неудачной осады Монпелье подписал с ними мирный договор.
— А ты разве не протестант, как гугеноты? — поинтересовался я на немецком языке.
Услышав родной язык, вояка заулыбался, показав крупные, лошадиные зубы, но более светлые, и проинформировал радостно, будто встретил земляка:
— Я лютеранин, а они кальвинисты!
— А в чем разница? — спросил я.
Он пожал плечами и честно признался:
— Не знаю, не разбираюсь в этом.
Я уверен, что и большая часть протестантов и католиков тоже без понятия, что не мешает им убивать друг друга с остервенением. Интересно, из-за чего бы люди воевали, если бы были сытыми атеистами?
— Сколько ты хочешь за коня? — спросил я.
— Сто ливров вместе с седлом и сбруей, — механично молвил швейцарец, видимо, уставший отвечать на этот вопрос.
Я помнил, что турский ливр — это счетная единица, которая делится на двадцать солей (су) и двести сорок денье. Его можно набрать разными монетами, а сейчас во Франции в ходу их много, как национальных, так и иностранных. Это золотой экю, равный дукату и флорину, который сейчас стоит три с третью ливра. Есть монеты в два экю и половину. Также в ходу серебряный аналог, четверть его и одна восьмая. Вторым по значению был серебряный франк, равный одному ливру и четырем денье, и его половина и четверть, причем последние две монеты были одними из самых ходовых. Более мелкие из низкопробного серебра — су в пятнадцать денье (двойной — тридцать), дузен в двенадцать. Самыми мелкими были серебряный лиард в три денье и бронзовые в один и два денье. Кроме них, во Франции пользуются популярностью испанские серебряный пиастр, равный экю, и золотой дублон, за который дают три экю, приравнивают к десяти ливрам, потому что из золота более высокой пробы, и называют пистолем.
— Дам за него восемь пистолей. Больше все равно нет. С ними у тебя будет меньше проблем на родине, — предложил я, потому что именно столько у меня было этих монет.
Швейцарские кантоны сейчас с трех сторон стиснуты Священной Римской империей или ее вассалами. Да и на прилегающих французских территориях испанские монеты ценились выше.
— Покажи их, — потребовал продавец.
В левом кармане у меня лежал кожаный мешочек
