Перелом - Дмитрий Лим
Когда закончили, я сел на землю, прислонившись к теплому боку своего варга, и вдруг ощутил, как дрожь мелкими мурашками бежит по спине. Это была не та резкая дрожь страха, что сковывала в самой гуще схватки, а запоздалая, глубокая, идущая из самых костей. Я смотрел на свои руки и пытался понять пустоту внутри. Я не сражался. Я просто стоял.
Грок подошел к Брану, который сидел у костра, зажимая ладонью глубокую царапину на предплечье.
— Давай посмотрю, — бросил орм, опускаясь на корточки.
Он достал из поясного мешочка комок чего-то и грубо втер ее в рану. Бран лишь стиснул зубы, не издав ни звука.
— До утра затянется.
Когда Грок поднялся, его взгляд скользнул по мне. Он ничего не сказал. Но в этом молчании не было ни презрения, ни упрека. Была все та же холодная оценка, словно он рассматривал еще один элемент пейзажа — камень, куст, бесполезного в бою спутника.
Он отвернулся и негромко скомандовал выставить дозорных на остаток ночи. Я понял, что для него все уже закончилось. Эпизод исчерпан. Угроза ликвидирована. Потери минимальны. Можно спать.
Я не мог спать. Лежа в своем мешке, я вглядывался в черное небо, выискивая хотя бы намёка на звёзды. Но их не было…
* * *К следующей ночи мы добрались до высохшего русла. Ормы назвали его «Костистая Река» — лишь редкие лужицы ржавой воды напоминали о том, что когда-то здесь тек поток. Грок приказал ставить ночлег именно здесь, у глиняного обрыва. Костра опять не разводили. Поели всухомятку: жесткая вяленая лента мяса, горсть зерновых лепешек. Стража менялась без слов, по какому-то лишь им ведомому графику.
На третий день пути степь начала меняться. Ковыль стал редким и низким, земля — каменистой и твердой, как скорлупа. Мы двигались вдоль странных, изогнутых скальных выходов.
В середине дня мы увидел их. Сперва — просто пятна на горизонте, непонятные и неподвижные. Затем, когда варги поднялись на очередную каменистую гряду, я различил сидящие фигуры. Несколько человек, сгорбившись над чем-то небольшим и темным — возможно, котелком или тлеющими углями. Когда наш отряд стал приближаться, они вскочили. Движения были резкими, но без какой-либо угрозы.
Они были старыми. Лица, стянутые сеткой глубоких морщин. Ни воинов — ни одного щита, ни одного копья, только короткие ножи для хозяйства. Ни детей — только эти шесть иссохших тел, одетых в рваные туники из грубой ткани. Они не кричали, не пытались бежать. Они просто стояли, плотно прижавшись друг к другу и смотрели на нас.
Грок остановил варга. Он не сделал ни одного движения к оружию, лишь медленно, как бы давая чужакам время осознать, повел рукой, приказывая своим остановиться.
Затем один из стариков, самый высокий, с седой, спутанной бородой, сделал шаг вперед. Он не говорил — его губы лишь беззвучно двигались, словно он был немым. После он протянул руки — пустые, открытые, показывая, что в них ничего нет.
Грок повернул своего варга и двинулся вперед, не прямо к ним, а по широкой дуге, оставляя между нами и стариками расстояние. Он не смотрел на них больше. Это был сигнал. Мы двинулись за ним, медленно, обходя эту маленькую, жалкую группу, как обходят камень или яму на пути. Когда мы проходили, я видел, как они постепенно опускались назад, на землю, снова сгорбившись вокруг своего маленького темного пятна, от которого тянулся вверх слабый дымок. Они не провожали нас взглядами. Они просто сидели, уставившись в землю перед собой.
Мы шли еще с час, прежде чем кто-то нарушил тягостное молчание. Рядом со мной, пристроившись в седле своего неторопливого варга, ехал ремесленник по имени Борк.
— Жалко, — внезапно, глухо проговорил он, не поворачивая головы. Его слова прозвучали так неожиданно, что я поначалу не понял, о чем он. — Вид у них был… жалкий. Как затравленные звери.
Я кивнул, хотя он вряд ли видел этот жест.
— Они нас боялись, — продолжил Борк, глядя куда-то в пространство перед мордой своего варга. — Не напасть, не защититься — просто стояли и ждали, что будет. Как овцы перед резней. Знаешь, от кого так бегут, что даже оружие бросить готовы? Или детей… — Он замолчал, тяжело сглотнув. — Детей с собой не взяли. Значит, либо их уже нет, либо… не смогли забрать. Отчаяние — оно страшнее любого морона. Морон — он просто голодный зверь. А это… это уже сломленные люди. Беглецы.
Он замолк, и в тишине было слышно только мерное постукивание копыт варгов по каменистой тверди и свист степного ветра в ушах. Мир вокруг и вправду казался беспросветным, диким и бесконечно чужим. Никакой пощады, никакого снисхождения.
— Грок правильно сделал, что не тронул их, — снова заговорил он. — Ничего ценного у них не было. А связываться… Зачем? Лишняя кровь на копье. Да и кто знает, что за ними могло идти. Может, племя, которое их выгнало, где-то рядом рыщет. Он обошел их, как опасную трясину. Умно. По-хозяйски.
— Почему тебе их жалко? — вдруг спросил я.
Борк наконец повернул ко мне свое обветренное, квадратное лицо.
— Когда я попал в наш дом, мне было семь сезонов от роду. Походный Вождь Мом, отец Мироса, встретил нас у гор, когда нашу деревню сожгли дикие.
— Дикие?
Он не стал ничего объяснять, просто отвернулся и замолчал.
* * *На четвертый день пейзаж окончательно переломился. Вместо ковыля — щебень, вместо земли — сплошная серая плита, на которую мы ступали, словно на скользкую крышу гигантского подземного мира. Варги нервно хрипели, чувствуя непривычную твердь под
