Охотник - Гоблин MeXXanik
'Эксперимент двадцать два. В результате воздействия электрического тока на… (здесь каракули стали совершенно неразбочивыми)… позволяют сделать вывод, что я двигаюсь в верном направлении.
…Синод ничего не понимает. Или делает вид, что не понимает. Они считают меня пустым. Ошибкой природы, бракованной куклой. Но я уверен, что если искру нельзя зажечь изнутри, её можно получить извне. Нужен проводник, и он должен быть идеальным.'
Я оторвался от чтения взглянул на алхимический стол, чувствуя, как внутри шевельнулась холодная неприятная догадка, от которой мне стало немного не по себе.
— Получить извне, — медленно повторил Смутень. Теперь в его голосе не было ни капли иронии. — Вот теперь мне все это совсем не нравится, Герман. Это уже пахнет совсем не наукой.
Я перевернул ещё одну страницу. Строки текста превратились в странные пугающие знаки. Сначала я подумал, что это просто шифр, вроде защиты от любопытных глаз. Но чем дольше вглядывался, тем яснее понимал: передо мной не один шифр, а несколько, наложенных друг на друга. Символы перемежались цифрами, обрывками слов на мёртвом языке, алхимическими значками и какими-то геометрическими пометками. Встречались даже буквы древнего языка, которым пользовались в моём мире, но здесь они были вписаны неправильно, с грубыми ошибками. Так, будто Егор где-то нашёл обрывки древних манускриптов, но не понимал до конца их истинный смысл, а действовал наугад.
Но всё же, собрав воедино обрывки по смыслу, несколько фраз удалось разобрать:
«Сон… не сон… Тринадцатый… Голос из-за грани… Вещь… Инструмент… Не открывать при свидетелях… Второй контур опасен, этот способ может выжечь душу, но сохранить тело…»
На этом месте мне показалось, что в помещении стало не хватать воздуха. Я медленно выдохнул и протянул:
— Вот это уже действительно интересно.
— Интересно это когда находишь тайник с золотыми монетами или бутылку столетнего вина, — жестко возразил Смутень. — А вот это — плохо. Это очень плохо. И лучше всего будет сейчас же закрыть эту дверь, забетонировать её и сделать вид, что мы ничего не видели. И что этого подвала этого вообще не существует.
Я же продолжил с интересом листать тетрадь. На одной из последних страниц была вложена тонкая металлическая пластина, на которой иглой были выгравированы те же символы, что и тексте. Я поднял её к свету и металл блеснул синеватым отливом, похожим на кусочек льда.
По коже сразу побежали мурашки, потому что я, как охотник, понял, что именно держу в руках.
Пластина была проводником. Не очень сильным, но точно работавшим. В ней ещё оставался след чужой силы. Пустой и холодный след. Такой, каким бывает воздух в давно закрытом, забытом всеми склепе, где давно истлели последние кости.
— А вот с этим лучше не играть, — произнес я, чувствуя, как хочется резко отдёрнуть руку, но справился с собой и осторожно положил находку обратно на стол.
— Наконец-то здравая мысль, — с облегчением одобрил ворон. — Мне начинает казаться, ты наконец-то научился слушать полезные советы. Просто чудо из чудес!
Внимательным взглядом осмотрел стол. Открыл верхний ящик, в котором нашлась ещё стопка тетрадей разной толщины. Все они были исписаны тем же зашифрованным языком. Часть записей была сделана обычными чернилами, часть — чем-то серебристым, едва видным под прямым светом. Что-то различить удалось только под определенным углом. На одном из листов виднелась детальная карта особняка. Подвал был отмечен несколькими красными кругами. Один из этих кругов находился прямо под лабораторией. Второй — где-то в глубине заросшего сада. Третий — под старым заброшенным крылом, куда я ещё даже не заглядывал, он значился на планах как архив.
— Прекрасно, — пробормотал я, потирая переносицу. — В этом доме, кажется, нас поджидает ещё несколько сюрпризов.
— Герман, — очень спокойно сказал Смутень. — Я сейчас тебе скажу редкую вещь. Пожалуйста, не надо.
— Не надо что? — поднял я на него взгляд.
— Не надо сегодня идти искать эти круги. Не надо трогать эти непонятные приборы. И уж тем более не надо пытаться понять, что задумал мальчик, которого Синод подозревал в ереси не просто так. Ты уже пару раз чуть не отдал концы в этом теле. Не испытывай судьбу на прочность, она у тебя и так уже трещит по швам.
Ещё раз взглянув на записи, заметил, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке моего сознания, шевельнулось жгучее любопытство. Я чувствовал, что где-то здесь, в этих неровных каракулях есть ответ, почему Егор умер такой страшной смертью, почему его тело оказалось пустым и почему Жива выбрала именно его, именно этот «бракованный» сосуд для переселения.
Но Смутень был прав. И меня это почему-то раздражало сильнее всего.
Собрал тетради в одну аккуратную стопку, перевязал их найденной на столе выцветшей бархатной лентой и убрал в нижний ящик стола, задвинув его с глухим стуком.
— Закроем, — решил я, делая шаг к выходу и добавил, уже почти шепотом. — Пока.
— Слово «пока» мне категорически не нравится, — проворчал фамильяр, слетая с моего плеча и зависая в воздухе. — Обычно это значит, что ты обязательно вернёшься к этой глупой затее при первом удобном случае. Когда я буду чем-то занят. Например, крепким сном или поискам сочного червяка.
Я усмехнулся, направляясь к лестнице:
— Ты очень хорошо успел меня изучить, старина.
— К величайшему сожалению для моей нервной системы, — вздохнул ворон, следуя за мной.
Я ещё раз окинул взглядом лабораторию. Егор Вельянов был обедневшим, подозреваемым в ереси аристократом. Но теперь, стоя среди свидетельств его безумных творений, я видел в нем не еретика и не злоумышленника, а молодого отчаявшегося человека, который изо всех сил пытался стать тем, кем должен был родиться. Получить свою способность по праву крови. Стать одаренным и наследником рода. Но возможно, в своем отчаянии он забрался слишком далеко и случайно открыл дверь, которую уже нельзя было запереть.
Я вздохнул и нажал на выключатель. Лампы одна за другой погасли. Лаборатория снова погрузилась в темноту, сохраняя свои тайны до следующей нашей встречи. Дверь закрылась за мной с тяжёлым глухим звуком. Я вернул ключ в нишу, замаскировав его куском гипса и поднялся к себе. Вошёл в комнату, разделся и лёг в прохладную кровать.
Перед глазами снова всплыла лаборатория, чертёж человеческого тела с
