Фантомные боли - Люсинда Берри
– Я решила, что готова познакомить тебя с Эмили, – объявила я, сидя на кровати перед разложенным домашним заданием.
Он развернулся в офисном кресле и, оттолкнувшись от письменного стола, подкатился ко мне.
– Правда?
Я кивнула.
Мое согласие переводило наши отношения на другой уровень, все равно что приглашение познакомиться с родителями, а он уже наверняка сомневался, что до этого когда-нибудь дойдет.
– Но мне нужно еще несколько дней, чтобы подготовить ее. И не только ее, но и тебя, рассказать кое-что о ней… о нас.
В течение года я мало-помалу делилась с Томасом нашей с Эмили историей. Он уже знал, что мать пренебрегала нами, потому что ее интересовали только выпивка и мужчины с деньгами. Она искала своего прекрасного принца по барам, надеясь, что одна из ее побед приведет к богатству, но получила лишь нас. Я никогда не понимала, почему она не сделала аборт или не отдала нас на удочерение сразу после рождения. Много лет я билась над ответом над этот вопрос, но уже давно отступилась. Глупо искать смысл в ее решениях.
Я рассказала Томасу, что мать держала нас взаперти в спальне, а сама уходила на насколько дней, но умолчала о том, что происходило, когда нас выпускали, и о том, что она часто запирала нас, даже когда сидела дома. Даже небольшая часть правды показалась ему немыслимой, и мне не хотелось еще больше подрывать его невинное представление о человечестве – оно было одной из самых привлекательных его черт, и мне хотелось сохранить его. Он был очень наивен, хотя и считал, что повидал мир в своих миссионерских путешествиях. Многих женщин оттолкнула бы такая детская вера в людей, но мне она нравилась.
Единственное, что еще я рассказала, – как нас забрали у матери: как мы устроили пожар, а потом стали жить у Рутов. Без подробностей о том, сколько сросшихся переломов нашли у нас, когда сделали рентген, о вшах в волосах, о том, что мы были настолько истощены, что нас кормили через трубку. Когда он услышал мою сокращенную версию, в его глазах отразилась такая боль, что я едва не расплакалась; при одном воспоминании о том моменте к глазам до сих пор подступают слезы. Иногда казалось, что мое прошлое травмировало его сильнее, чем меня. Но он не понимал одного: в то время я не знала, что существует что-то другое, не имела ни малейшего понятия о мире за пределами нашей квартиры – кроме того, что видела по телевизору, – и поэтому не чувствовала себя обездоленной. Откуда подобному ребенку знать, что есть другие люди, которые живут совсем иначе? К тому же рядом всегда была Эмили.
Не стала я рассказывать Томасу, насколько плохо все сейчас: что у Эмили тяжелая депрессия и как трудно ей пришлось после того, как мы закончили школу и стали жить отдельно. Теперь, когда ему предстояло познакомиться с ней, нужно было подготовить его, дать понять, во что он ввязывается.
– После того как мы переехали от Рутов, у Эмили началась черная полоса. Не знаю, вероятно, потому что там у нас был определенный распорядок, к которому мы привыкли.
– Но ты же, кажется, упоминала, что именно она хотела жить отдельно? – удивился он.
– Да. Ей все не терпелось, но она еще не представляла, как это на нее повлияет. Я уже говорила, что она не работает и не выходит из дому без меня, но все еще более мрачно.
Как объяснить ему, как она себя ведет, в кого превратилась? Надо попытаться.
– У нее тяжелая депрессия: она то спит сутками напролет, то глаз не смыкает. Иногда даже не принимает душ и ничего не ест. И постоянные перепады настроения – она всегда была эмоциональной, но теперь это переходит всякие границы. То плачет навзрыд, то вдруг бесится без всякой причины. Накручивает себя так, что потом не успокоить. Иногда перестает разговаривать, а иногда вроде и бормочет что-то, но ничего не разберешь. В общем, непонятно, какую Эмили ты увидишь.
Как только я проговорила все это, мне тут же захотелось взять свои слова обратно. Никогда ни с кем не обсуждала Эмили и вдруг выболтала ее секрет. За двадцать лет я ни разу не предала ее. Даже когда Далила обнаружила, что она режет себя, и стала приставать с вопросами, я молчала как рыба. Теперь мне хотелось плакать, но я сдержала слезы. Не хватало еще, чтобы Томас увидел.
Он встал, пересел ко мне на кровать и обнял за плечи.
– Мне тоже было ужасно тяжело на первом курсе – целый год привыкал жить отдельно от родителей. Ей, конечно, еще труднее, я понимаю. Тут не за что осуждать.
В жизни не встречала человека, настолько не склонного никого осуждать. Пусть я ничего и не понимала в религии, но подумала, что из него должен получиться отличный пастор.
– Ты не должна винить себя за то, что не страдаешь, как она.
– Но я не могу, меня это постоянно грызет. Оплачиваю сама все счета и учусь на отлично – вроде бы надо радоваться, а мне стыдно. Как будто каждый день, уходя из дома, совершаю нечто ужасное. Мне стыдно даже за то, что я люблю тебя.
Он вскинул голову.
– Я так долго ждал, когда ты это скажешь.
Я нежно поцеловала его и отстранилась.
– Я люблю тебя.
Эти слова прозвучали странно и со второй попытки.
– Вот если бы ты теперь еще и к Богу обратилась! – рассмеялся он.
Я ткнула его кулаком в плечо, а он подался ко мне навстречу и обнял.
– Я тоже тебя люблю.
Остаток недели я словно летала над землей – я впервые влюбилась и блаженствовала, как показывают в старых романтических фильмах: девушка с лучезарной улыбкой танцует на облаках. Когда по радио заводили сопливую любовную песню, я не переключалась на другую станцию, а, наоборот, делала погромче и подпевала. Меня вдруг освободили из тюрьмы, в которой, как оказалось, я до сих пор томилась. Я всегда относилась к любви цинично, потому что не думала, что способна когда-нибудь влюбиться, а теперь, когда это все же произошло, была в восторге.
Я решила рассказать Эмили о Томасе в субботу, потому что в выходные, в моем присутствии, ее обычно немного отпускало. Даже если я утыкалась в компьютер или в учебник – неважно, ей просто нравилось сидеть со мной рядом. Наконец наступило субботнее утро, и, к моей радости, Эмили встала до полудня и села пить со мной кофе, что предвещало хороший день.
– Ты сегодня спала спокойно, – заметила я.
Она
