Сталинград - Павел Смолин
— Учтём, — отмахнулся лейтенант, глядя мимо меня.
Учтёт, конечно. Прямо сейчас всё бросит и заложит.
Новая позиция была хуже. У второй роты, по выражению Зотова, имелась дыра в углу квартала. По-моему — два подвала, соединённых бывшей котельной, и три хода наружу. Наши держали один.
Я обошёл её дважды, и оба раза мне не понравилось одно и то же.
— Вот тут, — я показал Зотову на низкий лаз в дальнем конце, полузаваленный кусками перекрытия. — Отсюда придут.
— С чего?
— С того, что я бы пришёл отсюда.
Ефрейтор посветил в лаз, потом посмотрел на меня.
— Мы его завалим.
— Завалить не выйдет, там перекрытие держится, вся стена сядет, — я присел, померил проём ладонями. — Надо не заваливать. Надо чтоб он остался, но был неудобный.
Полчаса мы с Тюриным и Грачёвым таскали в лаз всякую дрянь: битый кирпич, куски рам, кровельное железо, ржавую кроватную сетку. Не завал — просто мусор. Через такое можно пролезть, но нельзя пролезть тихо.
— Всё равно пролезут, — заметил Грачёв.
— Пролезут. Но зазвенят.
Он перевёл взгляд с груды железа на меня. В очках у него что-то щёлкнуло.
— Это же как… — он поискал слово. — Как колокольчик на двери в лавке.
— Молодец. Только не говори этого при Митьке, он до утра будет шутить про лавку.
Сапожника звали Ерофей Гуськов, и он был во второй роте богом. Через час после переселения я уже спрашивал, кто тут чинит сапоги. У нас во взводе такого не было. У соседей был.
Гуськов сидел на ящике, между колен держал чей-то развалившийся сапог и разговаривал не с хозяином, а с сапогом.
— Ну и как тебя носили, а? — спрашивал он у сапога. — Как тебя носили, я тебя спрашиваю?
Сапог не отвечал.
— Ерофей, ты долго? — маялся хозяин.
— Я долго, — не поднимая головы, отвечал сапожник. — Я, Сеня, долго, потому что ты сапоги не носишь, а мучаешь. Ты ногу-то береги. Нога у тебя одна.
— Две.
— Одна, — отрезал Гуськов. — Вторая тоже одна. Больше не выдадут.
Моим он вынес приговор мгновенно и без вопросов:
— Портянку не так мотаешь. У тебя пятка гуляет.
— Не гуляет.
— Гуляет. Ты подойди через недельку, я тебе скажу, где гуляет. По мозоли и скажу.
Я решил и впрямь прийти через недельку… Не из-за мозоли — просто мужик, который в Сталинграде всерьёз воюет с чужими портянками, заслуживает уважения.
К вечеру мы обжились. Митька нашёл где-то дверь и приспособил её вместо нар. Кабаков занял угол у несущей — я оценил, что он выбрал место сам и правильно, без всяких моих подсказок. Мамедов из соседнего отделения принёс котелок с чем-то горячим, к чему я не рискнул применять слово «суп», но что было безусловно съедобным и даже вкусным, особенно если заедать трофейным огурчиком.
— Слушай, зачем так ешь? — возмутился он, глядя, как я работаю ложкой. — Ты не солдат, ты насос. Медленно ешь, вкус лови.
Повар обиделся. А на что? Вкусом тут и не пахнет — только с голодухи и канает.
— Некогда вкус ловить.
— Э-э, — Мамедов махнул рукой. — Все так говорят. Потом война кончится, а вкус ловить уже не умеешь.
А вот в этом что-то было, и я сбавил темп. Спать лёг метрах в шести от того самого лаза, головой к нему. Обрез — под шинель, у правой руки. Рядом улёгся Тюрин: я попросил, а он из тех, кто не спрашивает зачем.
— Если начнётся, — проинструктировал я его. — Я оглохну. Секунд на десять.
Тюрин повернул голову.
— С чего?
— С обреза. Он в комнате громкий.
Тюрин помолчал.
— Понял.
И всё. Ни одного лишнего вопроса. В следующий раз надо попросить его о чём-нибудь совсем безумном — проверить границы.
Проснулся я от неправильности. Звук вроде был — за стеной, как всегда, ровно ухало, и кто-то во сне бормотал, и капало. К этому я привык за четыре дня. Изменилось другое: пропал звук железа.
Мы навалили в лаз кроватную сетку, и она всю ночь тихонько отзывалась на дальние разрывы — дребезжала на грани слышимости, как посуда в буфете, когда по улице идёт трамвай. Ухо это дребезжание записало в фон. А теперь фон стал короче. Дребезжало не всё. Часть сетки кто-то придерживал.
Я открыл глаза. Часовой сидел у входа спиной к нам и, судя по посадке головы, вполне честно смотрел наружу — куда поставили. Кричать и будить Тюрина было поздно. Я взял обрез и повернулся на бок, лицом к лазу.
В темноте у лаза был человек. Он вылез уже наполовину — животом на кирпичах, локти внутри, — и делал это медленно, с той аккуратностью, за которую я в другой жизни ставил бы «отлично». Даже сетку придержал рукой. Хорошая работа.
Сзади в лазу шевелился второй. Вопрос был один: три метра или меньше? Меньше. Метра два.
Взводить курок я не стал заранее — щёлкнет. Взвёл в движении, поднимая обрез, и последнее, что я увидел в темноте перед вспышкой, — как немец повернул голову на звук и в его лице появилось выражение.
Я нажал.
В подвале взорвалось солнце. Двенадцатый калибр в замкнутом помещении бьёт сразу внутрь головы, будто по черепу заехали ладонью. Вспышка выжгла всё. Я не увидел, что случилось с немцем в двух метрах от меня: в лицо прилетело мокрое и тёплое, а его снесло с кирпичей назад, в лаз, на второго.
Дальше я ничего не слышал и почти ничего не видел. Мир превратился в толстый белый звон и пороховой дым, подсвеченный чужими вспышками. Я на руках и коленях откатился вправо. После выстрела в темноте надо немедленно перестать быть там, откуда стрелял.
А подвал уже лупил. Никто не командовал. Пятнадцать человек проснулись от грохота, увидели, что Обухов стреляет в дальний угол, и открыли туда огонь всем, что было в руках. В лаз, в проём, в кирпичи вокруг проёма, в потолок над проёмом. Полминуты в подвале стоял такой шквал, что немцам, если они там ещё были, оставалось только лечь и надеяться на бога.
Я лежал на боку, глухой и слепой. Вот что бывает, если полениться подумать заранее.
Рядом кто-то тяжело упал. Тюрин. Ни крика, ни вопроса. Он сунул мне в руку мою
