Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский
Люба посмотрела на часы над стойкой.
— В час у нас обед, — объявила она. — Все за стол, у нас так заведено. Вы борщ едите?
— Ем. А м-можно я до часу посижу рядом с быком?
* * *
На кухне кипел чайник, и Олеся его не слышала.
Она сидела за столом с телефоном в руке и третий раз перечитывала список, который прислала Марина. Делегация на тридцать человек, зал закрывают целиком, накрывать надо в один заход. Половина позиций была отмечена галочками, у остальных стояли вопросительные знаки, и Марина, судя по этим знакам, сама ещё ничего не решила.
Паскаль сидел на спинке стула напротив и смотрел на сахарницу.
Смотрел он на неё с той минуты, как Олеся села за стол, цвет у него был ровный, песочный, под столешницу.
— У меня стресс от переезда, — протянул он.
— Угу, — отозвалась Олеся, не поднимая глаз.
— Стресс требует глюкозы. Это физиология, а не каприз.
— Сорок семь граммов на сто. Михаил сказал, четвертинка в сутки. Четвертинка была вчера вечером.
— Вчера был другой день.
— Нет, — отрезала она и поставила против котлет галочку.
Паскаль развернулся к окну и стал тёмно-зелёным.
Олеся отложила телефон и посмотрела на вытяжку.
Феликс сидел там с самого утра. На «стресс требует глюкозы» он открыл клюв, и Олеся успела приготовиться к докладу про нарушение режима питания личным составом. Клюв закрылся молча.
— Что такое, Феликс?
Он не ответил.
Она подождала. Уже знала, что молчание у него бывает двух видов, и это было второе, при котором лучше не торопить.
Феликс слетел на стол.
Сел он на дальний конец, боком, так, что смотрел в окно, а не на неё, и стал перебирать когтями по клеёнке.
— Я не всегда себя контролирую, — сказал он.
Голос у него был не тот, каким он объявляет пункты. Слова он подбирал по одному, с долгими паузами, и на второй паузе Олеся поняла, что говорить об этом ему трудно и что он всё равно скажет.
— Вчера я это понял. Мне сказали, и я согласился. А потом я сидел и думал, почему так вышло, и до утра не придумал.
— И сейчас придумал?
— Сейчас придумал. Вы все хрупкие.
Олеся молчала.
— Я это вижу каждый день, — сказал Феликс. — С антресоли видно всё. Михаил ходит в бытовку к людям, которые бьют его по лицу. Ксюша берёт голыми руками то, что кусается, и удивляется, когда её кусают. Саня лезет вперёд всех и только потом думает. Ночью в клинике только дежурный и я.
Он замолчал и повернул голову к окну.
— Я боюсь, что если я перестану смотреть, — сказал комендант. — Пыль, розетки, замки, кто где стоит и кто куда пошёл. Если я перестану, кто-нибудь ошибётся один раз. И его не станет.
Чайник давно выключился сам.
— Я умею только придерживаться устава, — сказал Феликс. — А больше я ничего не умею. Летаю я плохо, вы это вчера слышали. Драться я не умею. Это единственное, чем я могу — вас держать.
Олеся встала.
Она включила чайник заново, дождалась, пока он вскипит, и налила две чашки. Одну поставила себе, вторую рядом с совой, хотя сова чай не пьёт и оба это знали.
Феликс посмотрел на чашку. А потом выразительно посмотрел на Олесю. С благодарностью, за то что его считают за человека.
Потом она села ближе.
— Я помню клетку, — сказал Феликс, глядя на чашку. — Меня оставили у двери клиники под покрывалом. Я сидел в темноте и не знал, кто откроет. Мог открыть кто угодно.
— Открыл Михаил, — подсказала Олеся.
— Да. С тех пор я слежу, чтобы у него всегда было кому открыть.
Олеся положила ладонь ему на спину и один раз погладила по перьям. Феликс не отодвинулся.
— Я тебя поняла. И Михаил понял, поэтому он вчера не кричал. Он вообще редко кричит, а на тебя не кричал ни разу.
— Он говорил тихо, — поник комендант. — Это было хуже.
— Он со мной так же говорил. Я притащила с помойки эфирного суслика и напоила его молоком из холодильника. Стояла и радовалась, что он пьёт.
— И что?
— И Михаил посмотрел на пакет и очень тихо объяснил мне, что коровье молоко у эфирных грызунов кристаллизуется внутри и что с каждой минутой ему хуже. Вот этим самым голосом.
Феликс отвернулся от окна.
— А дальше?
— А дальше он вымыл руки и полтора часа доставал это из суслика эндоскопом, — сказала Олеся. — И ни разу мне про молоко не напомнил. Ни в тот вечер, ни через месяц.
Феликс молча перебрал когтями по клеёнке.
— Теперь послушай меня, — сказала Олеся. — Есть вещи, на которые ты повлиять не можешь. Совсем. Их много, и они будут случаться, сколько бы ты ни смотрел.
Комендант не отвечал.
— Если ты будешь ловить каждую, — сказала она, — ты оттолкнёшь тех, кого держишь. Вчера ты сделал первый шаг в эту сторону, и тебя остановили. В следующий раз может никто не остановить.
— Тогда что мне делать?
— Довериться. Это тоже работа старшего, она тяжелее твоей. Иногда старший тот, кто отпускает. Ты не можешь стелить солому везде, Феликс. Никто не может.
Он долго думал.
Паскаль ничего не сказал, и это было самое удивительное, что произошло на кухне за это утро.
— Ты хорошая, Олеся, — сказал наконец Феликс. — Михаил выбрал правильного командира гарнизона.
Олеся засмеялась.
Он не стал её поправлять, что смешного тут ничего нет.
— Я всё слышал, — сказал Паскаль со стула.
Все посмотрели на него.
— В протокол не внесу, — заявил хамелеон.
* * *
Стол в ординаторской раздвинули в час.
Люба принесла борщ из дома в трёхлитровой кастрюле, Ксюша нарезала хлеб, а Петрович поднялся из лаборатории с банкой, в которой у него было что-то своё, тёмное и с укропом.
Нюша за стол при госте сесть не могла.
Люба поставила ей миску на пол у двери. Свинка подошла, встала перед миской и стала есть.
Гадицкий смотрел на это, забыв про ложку.
— Она и правда в-воспитанная, — заключил он.
— Очень, — подтвердила Люба.
Ксюша уронила вилку.
Гадицкий доел половину тарелки, вытер руки и достал из папки лист с вопросами.
— Вкуснота какая! Извините, что за едой. У м-меня на всё три часа, и я не успею иначе.
— Спрашивайте.
— Первый вопрос, — сказал он и повёл пальцем по строке. — Разрыв сети на контуры. С чего вы начали? Что было первым случаем?
Я положил ложку.
Вопрос был хороший, но он был опасный ровно настолько, насколько я
