Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов
Грузди лежали в миске с ледяной водой, тугие и скользкие, и к ним стояла плошка сметаны такой густоты, что ложка держалась в ней стоймя. Рядом стояла капуста, квашенная с клюквой и тмином, и хрустела она на зубах, как первый ледок под каблуком. Мочёные яблоки сводили скулы кисло-сладким вкусом и отдавали дубовой бочкой. Солёные огурцы, мелкие и пупырчатые, ломались пополам с сухим щелчком. На доске лежала копчёная стерлядь, ещё тёплая, и кожа снималась с неё чулком, открывая плотное розовое мясо. Под полотенцем парил чугунок с картошкой в мундире, посыпанной укропом, и её полагалось разламывать надвое, обжигая пальцы, и класть в разлом кусок холодного масла, чтобы оно уходило внутрь.
Наливку ставили на клюкве ещё с прошлой осени. Была она тёмная и густая, кислая ровно настолько, чтобы не отдавать сиропом, из погреба её принесли ледяной, и по горлу она шла медленно, разворачиваясь в груди ровным теплом. К ней держали брусничный морс, тоже холодный, и им гасили наливку, чтобы можно было пить дальше.
Собирал всё это мажордом Савва Михайлович по моей просьбе, и записку я нарочно послал ему, а не на кухню. Жан-Пьер Дюбуа про сегодняшнюю трапезу не знал. Княжеский повар готовил отменно, просто не то, что люблю я. Тарелки он всегда подавал размером с тележное колесо, еды посередине на два укуса, вокруг три соуса, выведенные вензелями, и всё это полагалось сперва разглядывать, восторгаясь, а потом уже искать, чем там наесться. Узнай он, что Великий князь сидит в предбаннике и ест печёную картошку руками, заедая капустой и рыбой, получил бы вывих прекрасного.
Синеус завернулся в простыню, сел на лавку, налил себе и мне, выпил и посидел, глядя в пол. Ели мы обстоятельно и почти без слов. Брат брал стерлядь руками, обсасывал пальцы и щурился, картошку ломал по-солдатски, и масла клал столько, что оно текло по запястью. По тому, как он ел, всегда было видно, где он провёл последние двадцать лет: не жадно, а очень внимательно, будто каждый кусок полагалось ещё и запомнить.
— У меня к тебе разговор, — выговорил он наконец. — Начну с того, что дела у меня скверные.
— Начинай.
— Стрелецкий корпус работает, — Синеус повертел в пальцах пустую стопку, поставил её и посмотрел на меня прямо. — Работает, пока работаю я. За последнюю неделю три решения приняты с опозданием. Ярославский полк двое суток ждал, пока я вернусь с Оки, чтобы получить право снять роту с Пограничья. Костромичи прислали запрос на боеприпасы, и он лежал у меня в сумке, пока я мотался по Владимиру. Третье не назову, потому что глупость полная. Ни одно из этих дел не стоило моей подписи, и все три её ждали.
Я молчал и слушал, а он вдруг усмехнулся и постучал себя костяшкой по виску.
— Весь корпус, получается, вот здесь. Полки, люди, склады, кто в отпуске, у кого вдова на довольствии, где какой мост держит грузовик, а где не держит. Ни одной бумажки я сюда не привёз, потому что мне бумажки не нужны.
Он опустил руку и договорил уже без усмешки:
— В этом и беда.
Хорошо, когда человек сам ставит себе диагноз. Такие лечатся быстро.
Утешать его я не стал, потому что утешение он принял бы за одолжение. Я налил обоим, отставил графин с морсом и заговорил о том, что видел сам.
— Знакомая болезнь, — я подцепил огурец и хрустнул им. — Саркел помнишь?
— Такое забудешь, — брат чуть сощурился. — Трое суток я держал войско на твоём имени и на честном слове.
Тогда мне рассадили бедро так, что я чудом не истёк кровью и сутки пролежал в бреду. Четыре тысячи человек стояли и ждали, пока я очнусь, потому что каждый сотник знал свой кусок, а целое знал я один. На второй день противник уже ушёл за реку с обозами, до которых мне оставался один переход.
После этого я приблизил к себе двух человек и велел им вызубрить всё, что знаю сам. Один не справился с ответственностью, второй оказался умнее, чем ему полагалось, и его пришлось убрать. Тогда я не понимал главного, а теперь понимаю: заменять голову другой головой бессмысленно. Ставить надо не человека, а порядок, который переживёт любую голову. Армия, которая держится на одном лишь полководце, умирает вместе с ним.
Синеус по одной лишь фразе сообразил, к чему я клоню и размышлял, наклонившись вперёд и поставив локти на колени.
— Штаб… — брат выпрямился.
— Штаб.
— Он у меня третий месяц придуман, — Синеус второй раз за вечер постучал себя по виску. — Весь, до последнего стола. Вот только на бумаге ни строки…
— Выкладывай.
Дальше говорил он, а я подливал клюковку и слушал.
— Оперативный отдел с круглосуточными сменами, чтобы донесение из любого полка в любой час падало не в мою личную стопку, а на общую карту. Суточные сводки со всех шести полков по единой форме, одинаковой до последней графы, иначе через месяц каждый начнёт писать по-своему и сводить это будет некому. Аналитическое отделение, три или четыре офицера, которые никем не командуют, а только копят и сравнивают: картотека тварей, журналы миграций, потери по полкам за годы.
Синеус помолчал.
— Начальником штаба надо ставить Огнева. Другого полковники не примут, а мне его жалко: он свой полк любит.
Огнева я бы выбрал и сам. Тридцать лет службы, три ряда планок, трофейный меч Кощея, полученный при всём Угрюме, и вдобавок он уже перестроил маршруты своего полка по чужой карте, а это в его возрасте дороже присяги.
— Выбор верный. Раз третий месяц придуман, что мешало?
— Три вещи, — брат вытер пальцы. — Первая простая. Штаб — это тридцать с лишним офицеров, и все они у меня по полкам заняты. Снимать оттуда нельзя, оголю рубеж. Брать со стороны не на что: таких должностей в моей смете нет и не было.
— Будут, — я потянулся к яблокам. — Штат распишешь сам, деньги выделю. Дальше.
— Дальше Огнев. Вынуть его из владимирского полка, значит сломать лучший полк, какой у меня есть. Он его под себя строил не один год. Заменить некем: я три
