Ловелас. Том 7 - Илья Взоров
— Из министерства внутренних дел, — выговорил он. — В двадцать три сорок. Дежурному по обкому. И попросили обеспечить.
— Что обеспечить?
— Всё, — сказал он с отчаянием. — Вот прямо так и было сказано: всё, что потребуется товарищу Миллеру. И чтобы без формализма.
Я мысленно вздохнул.
Спасибо, Лаврентий Павлович. Вы, конечно, хотели как лучше.
Потому что теперь этот человек будет три дня ходить за мной с портфелем и трястись. И трястись он будет не зря — я в общих чертах представлял, что тут случилось с обкомом три года назад. Ленинградское дело выкосило партийную верхушку города подчистую: первого секретаря, председателя горисполкома, десятки людей ниже, и не сняли их, а расстреляли. А тех, кто остался, перетасовали и перевезли из других областей.
И вот такому человеку в двадцать три сорок звонят из того самого ведомства и говорят: обеспечьте.
Он не понимает, что это. Он понимает только, что это оттуда.
— Пётр Игнатьевич, — сказал я. — Расслабьтесь. Я тут по культурной программе.
— Разумеется! Конечно! — Он закивал. — Все будет на высшем уровне!
Глава 31
Питер в окне автомобиля производил странное впечатление. Пустынный, никаких толп туристов, немного сосредоточенных горожан, чутка общественного транспорта. И подавляющая архитектура Невского.
Возле уха продолжал бубнить Игнатьевич:
— … сегодня Эрмитаж, четыре часа, экскурсовод из научных сотрудников, лучший. Потом «Аврора», нахимовцы, они уже подготовлены. Только просили без острых вопросов, как в Правде. Все-таки подростки. Гостиница «Астория», номер люкс, лучший, окна на площадь.
— А завтра?
Он открыл папку.
— Завтра было предприятие. Но нам передали из Москвы, что вы просили заменить на Петергоф.
— Просил.
Кулагин помолчал.
— Мистер Миллер, — сказал он осторожно. — Я, конечно, отвезу. Куда скажете, туда и отвезу, у меня распоряжение. Но я обязан вас предупредить.
— Предупреждайте.
— Фонтаны не работают.
Я повернулся к нему.
— То есть как не работают? Мне сказали, их пустили в сорок шестом.
— Пустили, — согласился он. — И работают они с мая по октябрь. — Он развёл руками. — Это же самотёк, вода идёт из Ропшинских ключей по каналу, двадцать с лишним километров. На зиму всё перекрывают и спускают, иначе трубы порвёт. Сейчас апрель. Их запустят числа с двадцатого мая. Как еще погода будет…
Вера рядом со мной пожала плечами.
— Извини, — шепнула она. — Я думала их уже пустили.
— Ничего, поглядим Петергоф без фонтанов. Хотя конечно…
— И вот ещё что, — продолжал Кулагин. — Дворец там… в нем реставрация идет, мистер Миллер.
— Просто Кристофер.
— Хорошо. Так вот насчет Петергофа. Может поменяем на Павловск? Там немцы тоже все порушили, но уже почти все восстановлено.
Я задумался.
— А Самсон?
— Самсон стоит! — обкомовец оживился. — Его в сорок седьмом заново отлили, по фотографиям и по обмерам, шесть с половиной тонн бронзы. Везли из Ленинграда на грузовике, народ вдоль дороги стоял. Он есть. Только воды в нём сейчас нет.
— Я уже понял.
Посмотрел в окно.
Мы ехали по Невскому. Он был широкий, серый и очень красивый, и на фасадах еще были видны следы от штукатурки, которой заделывали выбоины от взрывов снарядов.
— А Царское Село?
— Тоже могу, — сказал Кулагин. — Только и там стройка. Леса, мусор, рабочие. Екатерининский дворец разбит, там сейчас консервируют, чтобы не осыпалось дальше, реставрация только запланирована на следующую пятилетку. Янтарной комнаты нет вообще, её вывезли немцы, и где она — никто не знает.
— Ищут?
— Ищут, — сказал он. — Восьмой год. Но все никак.
Помолчали.
— Поедем в Петергоф, — сказал я. — Хоть по парку погуляем..
Кулагин посмотрел на меня непонимающе.
— Пётр Игнатьевич, вы не думайте, что я чудак. Фонтаны у нас в Америке есть. А вот бронзовый Самсон, которого отлили заново через два года после войны в разорённой стране и повезли на грузовике, а люди стояли вдоль дороги, — вот этого у нас нет.
Он молчал секунды три.
Потом снял шляпу, зачем-то повертел её в руках и надел обратно.
— Понял, — сказал он.
«Астория» стояла на площади, лицом к собору.
Номер мне дали угловой, на третьем этаже, и он был не хуже сто ленинского седьмого в «Национале»: высокие потолки, лепнина, мебель карельской берёзы, ковёр во всю комнату, ванная в мраморе. И два окна.
Пока Кулагин объяснял Вере расписание, а коридорный разбирал багаж, я подошёл к тому, что смотрело на площадь.
И минут пять просто балдел от вида.
Прямо передо мной, через площадь, стоял Исаакиевский. Громадный, тёмно-серый, в утренней дымке, с колоннами в обхват в три человека и золотым куполом, который тут единственный давал цвет. Купол был закрашен — кажется во время блокады его мазали серой краской, чтобы не давал ориентир немецким артиллеристам, — и краску, судя по всему, ещё не всю сняли: золото проступало пятнами.
А посередине площади, между собором и мной, стоял всадник.
Николай Первый. Конь на двух точках опоры, вздыбленный, император в каске с плюмажем, парадный, прямой, с идеальной осанкой. Постамент в аллегорических фигурах. Странно, что его не убрали после революции…
Я стоял у окна и думал о нём.
Тридцать лет на троне. Начал с картечи по своим солдатам на Сенатской площади — отсюда, кстати, пять минут пешком. Завёл Третье отделение, то есть первую в этой стране политическую полицию в современном смысле. Держал цензуру такую, что Пушкина правил лично. Задушил Польшу. В сорок девятом послал армию в Венгрию — гасить революцию по просьбе чужого императора, и после этого его прозвали жандармом Европы….
А ещё при нём построили первую железную дорогу, эту самую, по которой я приехал. И этот собор достроили при нём же.
Обычный набор, если вдуматься. Порядок, дороги, соборы — и Третье отделение, чтобы никто не спутал, чей это порядок.
И вот тут мне стало по-настоящему неуютно.
А правильно ли я поменял ход истории в родной стране? Не станет ли Берия теперь таким Николаем-палкиным, новым жандармом Европы?
И сделал я это, потому что он пообещал закончить войну и потому что мне понравилось, как он ест хинкали. Гедонист и жизнелюб.
А что будет, если он выиграет?
Я знаю, что было при том, кто победил в этой схватке на самом деле.
