Сталинград - Павел Смолин
Я дал дуплет по ранцу.
Взрыва не было. Из пробитого нижнего баллона хлестнуло горючее и попало в работающий факел. Вспыхнуло у самого ранца. Огнемётчик дёрнулся к стене. Струя мазнула по дверному проёму и оборвалась.
Из дыма выскочили двое. Первый горел и бежал к насыпи, не стреляя. Пулемёт из пакгауза догнал его у шпал. Второй ушёл за штабель. Я потерял его. Длинношинельный — нет. Он довернул винтовку, дождался, когда немец рванёт к следующему укрытию, и взял на перебежке.
— Вошёл — и сразу в сторону! — заорал длинношинельный. Он кричал не мне, а себе.
Второго немца взял уже не случайно.
Из подвала конторы никто не вышел. Дуров потом спускался считать.
От взрыва стены до последнего выстрела прошло восемь минут. Их лежало семнадцать: одиннадцать в котельной и подвале, четверо во дворе и у продухов, двое за бункером.
Запасной шест остался у бункера. Синицын разглядывал пакет шашек из-за угла.
— Не трогать, — сказал Дуров.
— Я и не собирался. Если рванёт, внесите меня в опись вместе с ним. Чтоб потом по двору отдельно не собирать.
Синицын говорил совершенно серьёзно.
Я перезарядил обрез. Четыре патрона ушло. Осталось пятьдесят пять.
Только теперь я заметил, что телефон от берега молчит.
— Грачёв. Проверь линию.
Он сунул ракетницу за ремень и побежал по канаве. Через минуту оттуда донеслась одиночная винтовка. Потом короткая очередь. Я оставил Митьку у пролома и пошёл следом с длинношинельным.
Грачёв лежал за изгибом канавы и махал нам ладонью вниз. Над кромкой прошла ещё одна очередь. Пули выбили из стенки сухую землю.
Из нижней канавы к нам полз один из тихих новичков. Винтовка волочилась на ремне, шинель на боку была чёрной. Он дополз до развилки, поднял голову и успел сказать:
— С воды зашли.
Снизу выстрелили. Новичок дёрнулся и сполз в канаву. Длинношинельный выстрелил поверх меня. За поворотом кто-то вскрикнул. Потом затопали к берегу — быстро, вразнобой.
Я высунул бинокль на ремне. Стекло тут же прострелили. Бинокль остался висеть на краю, а я — под ним.
— Уходят, — сказал Грачёв.
— Пусть. За ними по их канавам не полезем.
До подвальчика добрались, когда стрельба стихла. Торец был вскрыт зарядом. В продухе кирпич оплавило огнём.
Усатый и двое при нём остались внутри. Очкастого нашли к вечеру у третьего столба. Провод перебило артиллерией, и он пошёл искать обрыв. Дошёл до скрутки, но докрутить не успел.
Тихий прожил до ночи. Бартош перевязал его, дал воды и больше ничего сделать не смог.
За шестое ноября из шести новичков у меня остался один — длинношинельный.
Хоронили утром за конторой, в глубокой канаве. Длинношинельный копал всем пятерым сам. Рыл по грудь, с подбоем, зло. Никого не подпускал.
Грачёв стоял над канавой с отдельным листом и спрашивал фамилии. Я услышал их впервые: Черных. Лобов. Костин. Щербак. Гусев.
До этого дня они были усатым, очкастым и никакими. Теперь фамилии легли у Грачёва столбиком, под Гавриловым и двумя Пашками.
— А твоя? — спросил я длинношинельного, когда закончили.
— Недоля. — Он вытер лопату пучком сухой травы. — Фамилия такая.
— Живи, Недоля.
К восьмому ударил мороз. У самого берега появилась корка, днём её ломало волной. Мы переносили позиции.
Грачёв всю ночь сидел над планом. Добавил к береговому заслону вторую щель, чтобы смотреть на воду, потом перечертил ещё раз.
— Вить. Эти, с шестом. Они ведь нас выучили. Подвал нашли, стену час бурили, вторую группу пустили по берегу в ту же минуту. По одному уставу так не сделаешь.
— По одному — нет.
— Там кто-то такой же, как ты?
— Не знаю. Но работу делает ту же.
— И какой он?
Я вспомнил пустую будку, час тишины за стеной и вторую группу.
— Терпеливый. Когда в котельной всё пошло не так, он не полез вытаскивать своих. Закончил обход и увёл группу.
Грачёв снял очки, протёр их краем гимнастёрки.
— Значит, ещё придёт.
— Придёт.
К утру одиннадцатого Волга понесла шугу. Льдины тёрлись о берег, звенели у свай. Ещё затемно этот звон пропал.
Сначала ударило сразу за конторой. Потом перед ней. Третий разрыв лёг на крышу. Потолок подвала прогнулся, удержался и посыпал нас известью.
Артиллерия шла по берегу с юга на север и обратно. Между залпами заходили пикировщики. Самолёт вываливался из облаков, сирена росла, пока звук уже некуда было девать, потом землю поднимало вместе с домом.
Я лежал у выхода из подвала, прижав щёку к ступени. Каждый раз после разрыва считал до пяти и поднимал голову. На третий подъём пакгауз ещё стоял. На четвёртый его крыша съехала внутрь.
Трофейный пулемёт замолчал.
— Кабаков! Ерёмин!
Ответа не было. Вся левая половина двора ходила в пыли.
Тюрин показался из соседней щели. Я ткнул пальцем в пакгауз. Он понял.
До стены было двенадцать шагов. Мы дождались, пока пикировщик уйдёт вверх, и побежали. На шестом шаге за насыпью застрочил пулемёт. Я упал за рельс. Тюрин добежал до стены и рухнул под неё. Очередь выбила искры из рельса у моего лица.
Пулемёт перенёс огонь правее. Я вскочил и дошёл последние шаги.
Ерёмин откликнулся из-под кровли, когда Тюрин уже взялся за балку.
— Не дёргай! На мне край!
— Где Кабаков?
— Тут. Ругается, значит живой.
Кабакова не было слышно. Тюрин приподнял балку плечом. Я вытащил Ерёмина за ремень. Он перекатился к стене и полез обратно вместе со мной.
Кабаков лежал под дверью, заваленной кирпичом. Лицо целое, глаза открыты. Он что-то кричал, но сам себя не слышал. Мы расчистили грудь, потянули. Сапог застрял под доской. Кабаков сам выдернул ногу, оставив сапог там, и вылез в одном портянке.
— Пулемёт! — орал он.
Ерёмин нашёл трофейный под кирпичом. Сошку погнуло, кожух забило крошкой. Они с Кабаковым уволокли его в воронку. Тюрин вернулся за сапогом.
Ровно в половине седьмого я услышал сапоги раньше, чем увидел людей.
Немцы шли за разрывами. Первая пара появилась у котельной, пригибаясь под окнами. За ними несли шест. На конце висел новый пакет шашек.
Я показал Недоле первого номера. Сам взял второго.
Недоля выстрелил. Передний выпустил шест и сел под стеной. Задний потянулся поднять конец. Я только взял его на мушку, когда справа ударила винтовка Дурова. Немца развернуло.
