Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов
На тот завод рассчитывать больше не приходилось: чинить некому и нечем, а очередь длиннее моей нужды. Своя добыча и своя перегонка оставались единственной дорогой.
Чужих мастеров на своём промысле я был готов принять с открытыми глазами. Полсотни бакинцев у моих будущих скважин — это его уши, и где мы бурим и что подняли, он узнает раньше моих собственных Приказов. Однако это работает в обе стороны. Через год мои люди выучатся, а его мастера успеют обрасти домами, семьями, жалованьем, привычкой к спокойной жизни, а самое главное грешками, и вот тогда посмотрим, кто кому докладывает.
— Так что насчёт перегонных установок?
— Нет, — хан не шевельнулся.
— Почему?
— Не продаю, — прозвучало это тем же ровным басом, и объяснять он ничего не стал, хотя продавал дважды — Перми и Новой Письмянке.
Молчание он держал несколько секунд, а потом наклонился вперёд и заговорил доброжелательно, почти по-отечески.
— Добывайте нефть на здоровье, Великий князь. Земля у вас большая, наверняка что-нибудь под ней да лежит. Найдёте, поднимете, сразу присылайте нефть нам. Мы переработаем и продадим вам готовое, и все будут довольны. Это же удобно: вам не надо строить заводы, не надо учить людей, не надо возиться с химией. Ваше дело — качать.
Он не давил и не издевался. Он даже не защищал этот порядок, потому что не видел, что тут можно оспаривать, и это было хуже всего.
Мне излагали устройство мира. Княжества качают сырьё, Бастионы превращают его в готовое и продают обратно тому же поставщику. Так стоит веками, все привыкли, и зачем рыпаться?.. При этом он говорил всё это главе Бастиона. По бумагам мы с ним ровня и голосуем в одном совете; по делу разница была одна — у него есть технология, а у меня нет, и в его картине мира я стоял там же, где персы со своими сатрапиями.
От этой доброжелательности у меня едва не задёргался глаз, и я порадовался, что за тысячу лет выучился не показывать такого ни лицом, ни голосом.
Сырьевым придатком я не буду. Нет и точка. Это решение, а не уязвлённое самолюбие, и держится оно на простом расчёте.
Тот, кто отдаёт нефть и покупает бензин, платит дважды и оба раза по чужой цене: сначала сырьё, потом готовый продукт. Вся прибыль остаётся у того, кто перегоняет, и она всегда больше платы за сырьё, оттого качающий беднеет ровно настолько, насколько богатеет переработчик. Это ещё полбеды. Настоящая беда приходит в трудный год, когда хозяин завода объявляет, что отгрузок не будет, и сделать ты не можешь ничего: своей перегонки нет, а купить её тебе не дадут. Для того и не дадут, чтобы ты и дальше возил сырьё.
Сегодня мне показали эту петлю целиком. Буровые отдали с мастерами и без очереди, перегонные не продадут вовсе и причин не назовут, потому что называть, на их взгляд, нечего: так устроен мир.
Значит, строить придётся своё и с нуля.
— Мой казначей завтра свяжется с вашей канцелярией.
— Разумно, — одобрил хан.
Он помолчал и добавил, будто только что вспомнил:
— Рано или поздно вы поедете к Аксентию Евдокимовичу, и дело это ваше, я в него не лезу. Об одном прошу: чем бы у вас там ни кончилось, астраханский посредник должен работать. Считайте, что я размышляю вслух.
— Это цена? — спросил я прямо.
— Это пожелание здоровья, — хан улыбнулся, не поднимая век, и оба мы знали цену такому пожеланию.
Просьбу он завернул в заботу и подал так, что отказываться было не от чего: ответа он не просил вовсе. Загадывает этот человек далеко вперёд, и это стоило запомнить.
Считать я привык честно, особенно когда тянет успокоить себя самообманом. Выходило вот что.
Начинать надо с разведки. Под моими девятью землями может не быть нефти вовсе: всерьёз там никогда не искали, а то, что попадалось при рытье колодцев, записывали в дурную воду и засыпали. Значит, съёмка, потом пробные скважины вслепую по всей полосе, потом керн, потом лаборатория, и на каждом шаге можно вынуть пустую породу и начинать заново в двухстах километрах восточнее. Геоманты-нефтяники, которые на Ромашкинском ускоряют разведку и подъём пласта, — люди редкие и дорогие, на всё Содружество их считанные десятки, и все давно пристроены. Допустим, найдём и наймём.
Дальше пойдут бурение и обустройство: дороги к точкам, потому что по нашим болотам станок на место не дотащишь; ёмкости; насосные; жильё для промысловых; охрана, потому что промысел в Пограничье живёт ровно до первого Бздыха, вышедшего на огонь. Год, если повезёт, полтора, если как обычно. Допустим, подняли.
И встанем ровно там, где встали сегодня. Перегонки нет и не будет: продавать её нам не станут, а строить с нуля, значит поднимать целую инженерно-химическую школу, которой у нас тоже нет. Сырьё придётся везти либо в ту же Новую Письмянку, если её к тому времени починят, либо сюда, к нему.
Годы. Ни литра этой зимой, ни литра весной, ни литра к следующей осени.
Буровые я брал именно поэтому. Сегодняшнюю дыру они не закрывают вовсе; завтрашнюю закрывают целиком. Как говорили восточные мудрецы: «Лучшее время, чтобы посадить дерево, было 20 лет назад, а второе лучшее время — сегодня». Так и буду действовать, иначе через пару лет мне снова скажут «присылайте, мы переработаем», и я снова буду сидеть и слушать.
Мысль скопировать перегонную установку Талантом я отбросил ещё в Угрюме. Моя Трансмутация оружейная по своей природе, установка не оружие, и на этом вопрос закрыт.
Была и третья дорога, и я честно её обдумал, допивая чай. Взять силой — предпочитаемый мною вариант, и до сих пор этот способ ни разу меня не подводил. Я рассмотрел и отбросил его в четыре удара сердца. Баку — Бастион, а не княжество. Хан сидит в том самом совете глав Бастионов, где меня в этом году едва не подвели под карательную экспедицию Арбитров, и где мне до сих
