Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов
Вот это был удар. Крыть стало нечем. Если сам митрополит признал княжий порядок над церковной землёй, боярский крик о старине повис в тишине.
Поместья прошли. Против осталось меньше трети голосов. Я, честно говоря, ждал худшего.
Дальше пошло легче. Как-то всплыл вопрос о Хасане, сыне Ахмата. Забавно, что от Муртазы и от Шейх-Ахмеда, через купцов до меня доходили одинаковые просьбы. Каждый из братьев слёзно молил третьего из плена не выпускать… Такая вот в степи семейная любовь. Но нам она была на руку.
Про школы объявили под конец, и палата уже почти не спорила. Устала. Один только старик с задней лавки проворчал, что грамота смерду, что козе седло. На что Варлаам, не вставая, заметил, что козу с седлом хоть продать можно дороже. Палата хохотнула. На том и порешили.
А под самый конец я попросил у Думы слова о деле личном.
— Бояре, ходит по Москве молва… про меня и про Великую княгиню, — сказал я. — Молву эту распустили заговорщики. Те, чьи головы вы видели на помосте. Так вот, чтобы впредь никто не смел трепать имя Великой княгини… скажу при всех, один раз. Я вдовец. Жена моя, боярыня Алёна Андреевна, убита прошлым летом… и по ней я держу траур. До годовщины её смерти о женитьбе моей, чьей бы то ни было волей, речи быть не может. А на помин её души кладу вклад на московскую школу. Чтобы сирот в ней учили грамоте безденежно. Вот и всё, бояре. Кто после этого молву понесёт… понесёт её через меня.
Бояре крестились, кто-то из стариков одобрительно стукнул посохом об пол. Тесть посмотрел на меня через всю палату и медленно наклонил голову.
На возвышение я не смотрел. Но затылком чувствовал взгляд Марии Борисовны…
Вечером был пир. И на пиру меня начали… женить. ДА! Вы не ослышались. Дело было так.
Не успел я допить первую чарку, как ко мне подсела дородная тётка в жемчугах, чья-то вдовая сестра, я даже не запомнил чья. Начала издалека: о погоде, о ценах на новый воск. Видимо она не знала, что это мои мастерские в Курмыше его делают. Уже к третьей фразе выяснилось, что у неё есть племянница… красавица и умница, а приданого пол-Твери. К пятой, что племянница «уже наслышана о боярине и сохнет».
— Траур у меня. Год и…
— Так год-то пролетит и не заметишь, боярин! — она всплеснула руками. — А девка не залежится.
За ней подошла вторая. Эта заходила от рязанской родни. В итоге я насчитал за вечер пятерых. Тверская настырность, к слову, была мне понятна. Михаилу Борисовичу очень хотелось оттянуть меня от сестры.
Вскоре я сбежал к Ярославу с Шуйским и до конца пира просидел между ними, как за частоколом. Шуйский громко ржал, узнав причину моего бегства.
Позже подсел тесть. Мы выпили молча, не чокаясь, о своём. После того, как с убийцами вопрос был закрыт, Ольга вернулась в Нижний. А тесть остался в Москве, ждать сына.
— Ольга письмо прислала, — сказал он. — Зовёт внуков на лето в Нижний, истосковалась. Отпустишь?
— Отпущу, конечно, — кивнул я. — И сам, может, доберусь. Помянем по-семейному.
Тесть накрыл мою руку своей лапищей и ничего не ответил. Мы с ним вообще научились разговаривать без слов. Родство, оплаченное такой ценой, слов уже не требует.
Через неделю мы с Доброславом и Богданом поехали смотреть землю.
Место я искал давно. По расспросам, по купеческим байкам, по старым писцовым книгам, через людей Ощеры. Требований у меня было немного, но все жёсткие. Вода с добрым падением. Лес строевой рядом. Глина под кирпич. Дорога, живая и зимой, и летом. Хотя это не главное. Ведь если у меня будет ходовой товар, купцы эту дорогу быстро прокатают. Но главное, чтобы ни пяди казённой земли. Своё. От межи до межи.
Нашлось. В дне пути от Москвы. Речка с порогом, на пороге когда-то стояла мельница, да сгорела. Берег высокий, за ним сосняк на много вёрст.
Доброслав вылез из саней и пропал на два часа. Ходил по берегу, копал снег до земли, мял мёрзлую глину в кулаке, шевелил губами. Богдан тем временем читал место по-своему. Где ставить частокол, откуда ждать лихих людей, где рубить дозорную вышку. Каждый из нас видел здесь своё и это было правильно.
Землю купили через дьяка, честь по чести. Купчая легла на род Строгановых.
Строгановка была княжеской. А это будет наше. Печи, кузни и лесопилка дай Бог к приезду Лёвы будут готовы, ведь корабельная наука без пилёного леса мертва. И дома. Целая улица домов: для мастеров, для работников, с банями и огородами. Я строил такое в Курмыше, построю и здесь. Только теперь сделаю всё умнее.
Глава 4
А в самом конце месяца Глав принёс новое донесение из немецких земель. И я понял одно — миром с этим человеком мы не разойдёмся. И даже посреди огромного озера будем сражаться на смерть за капельку воды. Только не потому, что нам её будем жалко. Нет. Главное, чтобы она не досталась другому.
Думаю, уже стало понятно о ком я веду речь.
Писари при Вальдбранде нашлись, что недавно закончили работу над книгой. Глав обещал, что скоро мне её доставят. Но уже по некоторым обрывкам фраз из книги было понятно, о чём она: прописывались догматы о чистоте крови, об избранном народе, о праве сильного и о прочей дряни. К слову, первые книги уже разошлись по орденским домам Ливонии. И, писал человек Глава, чтут её там едва ли не наравне с Писанием.
Была и вторая нить. Вскользь, от рижских купцов. Ливонский орден тихо скупал по Европе пушечных мастеров. Платили вдвое против любой цены и везли всех в Ригу.
Я отложил грамотку.
Нильс писал книгу и лил пушки. Я строил школы и лил пушки. Похоже, мы оба хорошо понимали, что одним железом войны не выигрываются, а страны не становятся сильными. Железо берёт города, а книги берут головы. И его книга была страшнее его пушек, потому что я знал, чем она кончается. Хоть и по телевизору, но видел в первой жизни.
Что-то мне подсказывало… это только начало.
В этот момент ко мне вошла Ива.
—
