Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн
— Ты думаешь, мы с тобой играем, сука? — Молодой подходит вплотную и с грубой силой вдавливает ствол пистолета в глазницу Марка. — Заткнись!
Кишки Марка сжимаются; он уверен, что мужчина вот-вот убьёт его. Ствол холодный, но гладкий против кожи. Комната снова кружится. Боже Иисусе, думает он.
— Давай, — говорит высокий.
— Нет! — внезапно говорит Брук — неожиданно твёрдым голосом. — Он — мы прости. Прости, ладно? — Чтобы продемонстрировать готовность сотрудничать, она поднимает руки, как Марк в аллее.
Высокий поворачивается к напарнику с пистолетом и, свободной рукой указывая на Марка, говорит: — Этот придурок скажет ещё одно слово или сделает хоть какое-то движение — и я имею в виду любое движение — ты стреляешь ему в голову.
Приземистый смеётся, отводя пистолет от глаза Марка и наводя его на окровавленный висок. — Бах, ублюдок! Бах!
Высокий ухмыляется Брук. — Снимай одежду.
Марк беспомощно наблюдает; сердце колотит грудь.
В глазах его жены появляется внезапная стальная твёрдость, которой он никогда в ней не видел, и, не отрывая взгляда от мужчины с ножом, Брук шагает из чёрных балеток, медленно расстёгивает блузку, стягивает её с плеч и роняет на пол. Потом большими пальцами цепляет резинку длинной юбки, стягивает её вниз — согнув одно колено, потом другое — и, выйдя из неё, бросает на пол рядом с блузкой.
Молодой издаёт извращённый смешок. Напарник наблюдает в молчании.
Решительные глаза по-прежнему прикованы к мужчине; Брук отстёгивает бюстгальтер, сводит плечи и позволяет ему упасть со своей груди. Не ловит — даёт упасть на пол к остальному.
Марк закрывает глаза. Ради всего святого, думает он, сделай что-нибудь. Но удар в висок выбил его из равновесия, и как он ни пытается, не может унять ни кружение комнаты, ни ощущение, что ноги вот-вот подведут.
Когда он снова открывает глаза, Брук уже сняла нижнее бельё и добавила к куче сброшенной одежды. Стоя перед ними, она ни разу не дрогнула, не заплакала, не отвела взгляда и не сказала ни слова.
— Вот это тело. — Молодой поворачивается к Марку с маниакальной улыбкой — как будто ждёт, что тот наслаждается этим вместе с ним, — потом, будто вспомнив, кто перед ним, трясёт пистолетом, словно обвиняющим пальцем. — Нельзя же держать такую горячую шлюху только для себя, приятель. Надо делиться.
Брук смотрит прямо перед собой.
Марк сверлит его взглядом; хочет разбить ему лицо, задушить голыми руками, — но не может сосредоточиться. Тупая боль пульсирует от раны на голове и отдаётся в челюсть.
Другой приказывает Брук повернуться и завести руки за спину. Она подчиняется. Он извлекает из заднего кармана пластиковую стяжку и туго затягивает её вокруг запястий.
Они делали это раньше, думает Марк. Никто не ходит со стяжками. Они пришли подготовленными к тому, что происходит, к тому, что должно произойти. Но кто они? И почему именно они с Брук жертвы? Случайность — или это было спланировано? Они следили за ними, готовились к этому долгое время — ждали подходящего момента броситься на них? Их с Брук выбрали — или они просто несчастливо оказались дома именно тогда, когда эти люди охотились в округе?
Пока мужчина резко разворачивает Брук к ним лицом, едва ли это кажется важным. Она закрыла глаза. Марк уверен: она начала молиться. Он тоже бы хотел, — но по какой-то причине не может вспомнить ни одного слова.
— Теперь ты, — говорит высокий. — Снимай одежду.
Марк застывает; уверен, что не расслышал правильно. — Что?
Одним быстрым движением высокий подносит кончик ножа в дюйме от лица Брук. — Порезать её?
Пошатываясь, Марк расстёгивает брюки; даёт им упасть.
— Продолжай, парень.
Сдерживая внезапную тошноту, он стягивает нижнее бельё тоже. Кожу обжигает; ощущение медленно разливается по всему телу, смешиваясь с ужасным кренением и кружением комнаты.
Высокий наблюдает; рука поразительно тверда. В каком-то смысле он уже мёртв, думает Марк. За теми глазами — ничего. Никакой любви, никакого сострадания, никакой симпатии или эмпатии — только садистская ненависть и холодность, которую почти невозможно представить. Он понимает тогда: он с Брук для этих людей даже не люди, даже не животные. Они едва живые. Они бесчувственные куклы, игрушки без настоящих эмоций, боли или страха. Никто их не любит, и они никого не любят, — поэтому мало что имеет значение — или вообще имеет, — когда их пытают или убивают. Смысла нет. Они не имеют смысла. Они могут делать, что хотят — и
