Волк и воробушек - Иоланда С
Нас ведут в менее безумную часть, выстраивать в очередь перед мужчинами в полосатой одежде и кепках за крошечными деревянными столами. Охранники прохаживаются вдоль очереди, разглядывая нас на каждом шагу и по своему усмотрению грубо выдёргивая некоторых. Взрослые дочери цепляются за пожилых матерей, пока их не отгоняют ударами. Двадцатилетних женщин, которые выглядят до боли больными, уводят вместе со старухами. Я задерживаю дыхание, когда очередной охранник проходит мимо меня. Я и так невысокая и худая, а ещё несколько дней голода… Уверена, это не добавляет мне здорового вида. Он идёт дальше, и я выдыхаю, хотя особого облегчения нет. Я смотрю, как отобранных женщин тут же ведут в лагерь, минуя регистрацию. Пользуясь случаем, я оглядываюсь по сторонам. Свежий снег укрывает весь лагерь. Вдоль одной стороны тянутся высокие колючие заборы, а другой забор тихо гудит уже внутри лагеря. Сторожевые вышки нависают почти над каждой удобной точкой. Солнце бликует на оружии охранников, когда те двигаются. За воротами рядами тянутся аккуратные бараки. Дальше видно более крупное здание с огромной дымовой трубой, сейчас бездействующей под ясным небом. По ту сторону заборов бредут заключённые в сине-белых полосатых робах — подавляющее большинство из них женщины. Это истощённые, грязные, унылые тени того, чем когда-то были прекрасные человеческие существа, теперь превратившиеся в скелеты. Их головы покрыты одинаковыми платками, мужчины носят кепки. У каждого на робе есть ещё какие-то отметины. Вот для чего я стою в очереди — чтобы получить такую же форму, такую же отметину и в конце концов чахнуть на глазах у всех за то, что мы сделали.
Когда моё тело постепенно приходит в себя на новом месте, я понимаю, что пальцы ног ледяные. Снег тает и пропитывает мои стоптанные туфельки. Я нетерпеливо притопываю, пытаясь их согреть, но без нормальной еды внутри я вряд ли смогу что-то сделать. Я обхватываю своё щуплое тело под пальто и растираю грудь и руки, чтобы согреться. От этого резкого движения мой организм вспоминает, что ему нечем подпитываться, и начинает вопить. В голове мутится, как под водой. Надеюсь, я не упаду в обморок. Живот скручивает и выворачивает в поисках хоть чего-то, что поможет мне устоять на ногах. Пока мы плетёмся, у меня возникает тянущая боль в области грудной клетки и под левой грудью. А следом — чувство сдавленности, когда я пытаюсь сделать глубокий вдох. Такое ощущение, будто в грудь вонзают нож, лезвие скребёт и царапает грудину. Я медленно выдыхаю, едва заметно морщась. Это чувство чужеродное и незнакомое. Глубоко дышать больно, но я проглатываю боль, стараясь не привлекать внимания охранника. Слишком опасно. Может, это изжога от того, что желудочный сок поднимается? Я снова думаю о шоколаде в пальто. Если бы я съела чуточку, мне бы не было так плохо. Даже если я управлюсь с половиной, на вторую половину ещё можно будет торговаться. Мне нужно что-то, что обострит чувства и утихомирит эту тошноту. Мы снова с трудом продвигаемся вперёд на дюйм. Женщины передо мной, должно быть, в истерике. Мимо снова непринуждённо проходит охранник — наверняка выискивает подозрительное поведение. Как только он оказывается впереди, я запускаю руку в подкладку и ощупываю обёртку шоколадки. Я изо всех сил стараюсь приглушить звук, пока дрожащими пальцами медленно разрываю бумагу. Никто не двигается и ничего не говорит, поэтому я кашляю, чтобы скрыть хруст отламываемого кусочка, а потом снова прикрываю рот рукой и быстро засовываю его в рот. Я молчу, пока жалкий кусочек тает на языке и стекает по пересохшему горлу. Глотать больно, но этот маленький кусочек посылает по телу слабую искорку тепла.
После того, что кажется вечностью, я почти у стола регистрации. Меня охватывает странное чувство. За мной следят. Нет, не следят — меня высматривают. Держа голову опущенной, я поднимаю взгляд и озираюсь, пытаясь понять, чьи глаза на мне остановились. Пара опасных глаз впивается в мои, подтверждая мои подозрения. Они пронзительно-голубые, почти светящиеся, и принадлежат ещё более опасному лицу другого офицера. Судя по его выправке, шинели и фуражке, он должно быть, комендант этого лагеря. Комендант буравит меня пристальным взглядом, изучает, разглядывает, словно тигр свою добычу. Хуже всего то, что я знаю это лицо. Или, по крайней мере, эти глаза. От них не скрыться. Я пытаюсь отвести взгляд, но когда снова поднимаю глаза, он всё ещё смотрит на меня, не отпуская. Он наклоняется к мужчине рядом с собой и беззвучно произносит что-то. Тот кивает и уходит. Наблюдательный комендант напоследок одаривает меня взглядом и уходит вместе с ним. Словно моему телу было мало холода — этот человек превращает мой позвоночник в лёд.
— Имя? — ко мне обращается заключённый за столом. Он говорит крайне нетерпеливо. Наверное, он уже окликал меня, пока я была под гипнотическим взглядом врага. Я делаю шаг вперёд, глядя на его измождённое лицо и искалеченные розовые руки.
— Жюльенна Оклер.
Меня передёргивает. Я на секунду не узнаю свой голос. Я что — закричала? Звучит немного нервно и визгливо. Мужчина смотрит в журнал регистрации, что-то пишет на клочке бумаги и протягивает его мне.
— Возьми это и иди за остальными в ворота. Не потеряй.
Он почти не смотрит мне в глаза, когда говорит. Хотя он говорит на немецком, я поняла его, но мне нужно быть осторожнее с тем, кто об этом знает.
— Quoi? [ «Что?» (фр.)] — переспрашиваю я.
Мне кажется, он не мог выглядеть ещё более недовольным — наверняка он не говорит по-французски. Он нетерпеливо выгоняет меня из очереди, указывая на других женщин, которые идут к воротам. Сравнявшись с ними, я бросаю взгляд на бумажку в руке. На ней написан ряд цифр и немецкое слово «Schutzhäftlinge» — «защитный арест». Что значит «защитный арест»? Я что — особый случай, или в их глазах я опаснее
