Цена перемен - Юлия Арниева
Внутри здания колонны были увиты остролистом и плющом, и тёмно-зелёные гирлянды с алыми ягодами тянулись вдоль галереи. Я смотрела на этот остролист, и память вдруг подкинула картинку из другой жизни: ёлка в бабушкиной комнате, запах хвои и мандаринов, стеклянные шары, в которых отражалась я, семилетняя, в колготках с пузырями на коленках. Здесь ёлок не ставили, до этой немецкой моды Англии оставалось ещё полвека, но хвойный дух был тот же самый, и от него на секунду защипало в носу.
Фамильная скамья Хавершемов, тёмного дуба, с высокими резными стенками, стояла у самого алтаря. Граф пропустил меня вперёд, уселся, расправил полость на коленях и обвёл прихожан взглядом владетельного государя, прибывшего с инспекцией. Прихожане сделали вид, что не смотрят на нас, и смотрели все до единого.
Служба шла своим чередом. Преподобный мистер Эймс, кругленький старичок с добрым растерянным лицом, читал рождественскую проповедь о свете во тьме; певчие, человек шесть, выводили гимны старательно и трогательно. Граф подпевал, к моему изумлению, зная слова, а на «Hark! the herald angels sing» так увлёкся, что закашлялся и получил от меня взгляд, от которого тут же присмирел.
После службы на церковном дворе состоялось то, ради чего, подозреваю, и затевался весь выезд. К нам потянулись представляться: сосед-сквайр мистер Дакр с супругой и тремя дочками на выданье, которые приседали с такой синхронностью, словно репетировали неделю; отставной майор Биркетт, глуховатый и оттого говоривший на весь двор; аптекарь, мельник, староста. Граф называл имена, я улыбалась, кивала и складывала лица в память, как складывают карты в новую колоду. Дамы оглядывали мою накидку и мех с особенным провинциальным вниманием, в котором любопытство мешалось пополам с почтением, а миссис Дакр набралась храбрости и пригласила нас на обед, прибавив со значением, что у них подают «решительно лондонский стол». Доктор Грили, явившийся к службе пешком, поклонился мне издали с кислой миной человека, чьи худшие прогнозы позорно не сбылись, и я поклонилась ему в ответ со всей сердечностью.
Выторгованная графом четверть часа истекла минута в минуту. Заметив, что Артур снова начинает сипеть, а нос у него опасно покраснел от морозца, я решительно взяла мужа под руку и увлекла обратно к карете, вежливо, но твердо раскланявшись с остальными прихожанами. Обратный путь прошел в тишине — Хавершем выглядел утомленным, но довольным: долг перед округой был выполнен.
Дома нас встретил жарко натопленный большой зал, суета прислуги и запахи, от которых сразу проснулся зверский аппетит.
Рождественский обед в Хавершем-холле накрыли по обычаю дома: жареный гусь с каштанами, ростбиф, пирог с дичью и огромный сливовый пудинг, который внесли облитым горящим бренди, под синими язычками пламени, и граф, разрезая его, торжественно сообщил мне, что в пудинге запечён серебряный шестипенсовик и что найти его означает счастье на весь год. Шестипенсовик достался мне. Подстроил он это или нет, я допытываться не стала, но монетку потом спрятала в шкатулку.
— Ну-с, — подытожил граф, когда подали орехи и портвейн, — округа вас увидела, обнюхала и, насколько я понимаю в этих лицах, одобрила. Дакр уже прикидывает, как залучить вас на обед, у него вечная тяжба с соседом из-за рыбной ловли, и он надеется на ваше влияние… Кстати, готовьтесь, графиня: завтра с утра нам предстоит работа потяжелее церковной скамьи.
Договорить ему не дал кашель. Я давно за ним приглядывала: к концу обеда щёки графа из бледных сделались нездорово-румяными, глаза заблестели, а руку, потянувшуюся за бокалом, выдала едва заметная дрожь. Утренний выезд на морозе даром не прошёл.
— В постель, Артур. Немедленно.
— Я желаю орехов, — попробовал он сопротивляться, но голос сел и предательски дрогнул.
— Орехи подадут вам наверх. Питерс!
На сей раз бунта не вышло. Граф позволил увести себя, и эта его покорность встревожила меня пуще всякого жара. Пока Питерс переодевал его ко сну, я распорядилась по заведённому в прошлый раз порядку: камин убавить, окно приоткрыть на палец, отвар из липы и шиповника и обтирания. Старик улёгся, и я устроилась в кресле подле кровати с чашкой остывающего отвара и твёрдым намерением просидеть так хоть до утра.
Жар поднимался медленно, не тот свирепый, что трепал графа в день моего приезда, а вязкий, какой накатывает к ночи и отпускает к рассвету. Я обтирала ему лоб и запястья, поила отваром и, чтобы он не проваливался в тяжёлую дрёму, развлекала разговором: рассказывала про Сауторк, про то, как Кларенс на приёме у леди Уилкс перепутал дам в одинаковых шляпках, про привычки миссис Грант и нежное отношение Коллинза к печам. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ехидное словцо, и мало-помалу румянец на скулах из лихорадочного делался просто тёплым.
— Болтайте, болтайте, — пробормотал он, не открывая глаз. — Голос у вас уверенный, под него славно не помирается… И раз уж вы всё равно стережёте меня, извольте расплатиться. Помните уговор?
— Какой именно? У нас их с вами семь страниц.
— Тот, что не в бумагах. — Он приоткрыл один глаз и поглядел на меня с лукавым любопытством, которое не оставляло его даже в горячке. — Перед венчанием я подписал вам аренду на девяносто девять лет: четыре фермы, мельничный участок и эту вашу заиленную канаву, по которой не пройдёт и утка. Взамен вы пообещали растолковать, зачем вам понадобились земли Норфолка. Мы обвенчаны пятые сутки, я привязан к постели вашей уксусной милостью, и более удобного случая для объяснений не представится. Зачем графине Хавершем мёртвый канал?
— Что ж, раз обещала, — с улыбкой проговорила я, отставляя чашку. — Тот сахар, что миссис Бакстон запирает в кладовой белоснежными головами, проделал путь, какому позавидует иной адмирал. Его вырастили на Ямайке, погрузили на корабли, протащили через шторма и каперов за тысячи миль, обложили королевской пошлиной в порту и переварили в Сити. Нелепый, длинный, кровавый путь, и каждая его миля заложена в стоимость фунта. Так вот… я построю здесь завод, который завалит сахаром всю Англию. Без единого корабля и без единого раба.
Граф замер. Несколько мгновений он только моргал, переваривая услышанное, а потом приподнялся на локте, и в его мутных
