Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл

— Хороший ответ.

Она выпрямилась.

— Тогда хотя бы запомните одно: когда в этом доме крадут место женщины, следом всегда начинают красть память мужчины.

Я резко повернулась к ней, но она уже отошла на шаг, словно и не произносила этих слов.

На возвышении Эстера пыталась улыбаться так, будто не чувствует жжения кольца. Кайран стоял рядом с лицом человека, который решил дойти до конца по мосту, уже начавшему трещать под ногами. А я сидела среди вдов в сером платье и вдруг поняла: сегодняшний день не сделал меня проигравшей.

Он сделал меня свидетельницей преступления.

И хуже для них роли уже нельзя было придумать.

Когда церемониальный хор поднял голоса, я впервые позволила себе едва заметно улыбнуться.

Не им.

Себе.

Потому что, глядя на кольцо, которое горело не на той руке, я уже знала: это еще не конец моего унижения.

Это только начало их ошибки.

Глава 2. На ее пальце горело кольцо, которое выбрало не ее

Глава 2. На ее пальце горело кольцо, которое выбрало не ее

Когда церемониальный хор замолчал, зал не опустел сразу. Так всегда бывает после больших ритуалов: люди не расходятся, а растекаются медленно, с важным видом, будто каждому нужно успеть унести с собой кусок чужой судьбы и обсудить его в удобном углу. Я сидела там же, среди вдов, и уже не чувствовала унижения как острую боль. Оно стало чем-то другим — холодным внутренним порядком. Меня не сломали. Меня вывели из игры слишком рано, и теперь я видела то, что не видят счастливые женщины у алтаря.

Эстера стояла у чаши огня, принимая поздравления. Она улыбалась мягко, благодарно, с опущенными ресницами, ровно так, как и ждут от той, кому сегодня отдали высшую милость рода. Но чем дольше я на нее смотрела, тем яснее видела: ее правая рука дрожит. Совсем слабо, почти незаметно для посторонних. Однако кольцо на ее пальце горело все ярче и все злее. Свет шел не ровно, а толчками, будто золотой обод не прижился на живой коже и теперь то вспыхивал, то пытался погаснуть. Эстера держала пальцы так, словно старалась не шевелить ими вовсе.

Я поднялась только тогда, когда первые гости начали бросать на меня слишком откровенные взгляды. Жалость, любопытство, злорадство — у этих чувств всегда одинаково сытые лица. Старая вдова слева от меня чуть наклонилась.

— Вы хорошо держались, леди.

— Это комплимент или предупреждение?

— И то и другое, — ответила она. — В этом доме женщине полезнее уметь сидеть спокойно, когда у нее вырывают сердце.

Я посмотрела на нее внимательнее. Глубокие морщины, бледные губы, тяжелые серьги старой линии, которой уже почти нет при дворе. Она говорила без сочувствия, но и без яда.

— И долго вы так сидите? — спросила я.

— Уже двадцать лет.

После этого мне вдруг расхотелось продолжать разговор. Не потому, что она меня ранила. Потому что на секунду я слишком ясно увидела собственное возможное будущее: спокойное лицо, выжженное достоинство, кресло у стены и слишком много прожитой тишины.

— Я не останусь на вашем месте, — сказала я.

— Конечно, — кивнула она. — Ни одна из нас когда-то не думала, что останется.

Я отвернулась раньше, чем ответ стал бы грубым, и пошла через зал. Никто не преградил мне дорогу. Напротив, передо мной слишком охотно расступались. Так обходят открытую рану: не из уважения, а чтобы случайно не испачкаться. Я чувствовала на себе взгляды. Особенно женские. Некоторые были настороженными, некоторые откровенно довольными. Несколько молодых девушек из боковой ветви рода смотрели на меня так, как смотрят на разбившуюся карету — с ужасом и тайным облегчением, что внутри не они.

Я уже почти дошла до выхода, когда услышала за спиной голос леди Морайи:

— Леди Элинар, не уходите так быстро. Все подумают, что вы слишком… впечатлены.

Я медленно обернулась. Она стояла с бокалом в руке, безупречно одетая, безупречно спокойная, безупречно отвратительная.

— А вы бы предпочли, чтобы я осталась благословить новобрачную? — спросила я.

— О, не надо так остро. Сегодня просто случилось то, что должно было случиться.

— Правда? И давно, по-вашему, это должно было случиться?

Морайя чуть заметно улыбнулась.

— Иногда род видит дальше личных ожиданий.

— Тогда у рода удивительно дурной вкус.

Ее улыбка дрогнула. Я не стала ждать ответа и пошла дальше, но услышала тихий шепот уже у самого выхода:

— Посмотрим, как долго ты будешь держать спину, когда тебе окончательно объяснят твое новое место.

Новое место.

Эти слова преследовали меня весь путь до северной галереи. Не потому, что были обидны. Потому что слишком многие сегодня произносили их с одинаковой уверенностью. Значит, место мне подготовили давно. Не спонтанное унижение. Продуманное перемещение из центра в тень.

В главной галерее было прохладно. Сквозняк шевелил длинные полотнища между колоннами, и пламя настенных светильников тянулось в сторону открытых арок. Я остановилась у окна, прижала пальцы к ледяному камню подоконника и позволила себе один полный вдох. Потом еще один. Пахло снегом, железом и дымом из нижних кузниц. Настоящие запахи мира, а не той красивой лжи, которую только что разыграли в Зале Огня.

— Вы или очень смелая, или совсем не умеете беречь себя, — прозвучал за спиной тот самый голос.

Женщина в алом подошла неслышно, как и в зале.

— По-моему, сегодня все уже убедились, что беречь меня в этом доме не собираются, — сказала я.

— Чужая небрежность не повод помогать им добивать вас самой.

Я обернулась к ней. Вблизи она выглядела моложе, чем мне показалось сначала, но в ее лице было что-то такое, из-за чего возраст терял значение. Слишком спокойные глаза. Слишком понимающий рот. Слишком прямая осанка человека, который видел многое и давно перестал считать это удивительным.

— Вы знаете мое имя. Я вашего — нет.

— Пока так удобнее.

— Вам удобно. Мне нет.

— Хорошо. Называйте меня леди Рианна.

— Леди какого дома?

— Того, который предпочитает не писать свое имя на дверях.

Я усмехнулась.

— Вы отвечаете как шпионка.

— А вы задаете вопросы как женщина, которой наконец стало ясно, что ее предали не в любви, а в политике.

Она подошла ближе к окну и кивнула в сторону зала.

— Кольцо увидели?

— Да.

— Тогда вы не глупы.

— Оно не приняло ее.

—