Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл
«Если хотите услышать правду, приходите в старую оранжерею за северной стеной. Сейчас. Одна. — Э.»
Нира, которая дремала в кресле у двери, мгновенно проснулась от одного только звука бумаги.
— Что?
Я молча протянула ей записку.
Она прочла и выругалась очень тихо, но очень искренне.
— Нет.
— Да.
— Нет, — повторила она уже злее. — Это может быть чьим угодно почерком.
— Не может. Это ее шпилька.
Я показала тонкую темную иглу, которой была проколота бумага. Такую Эстера носила в волосах с самого первого дня во дворце — простую, без камня, но с южной резьбой у основания. Я запомнила ее потому, что однажды слишком зло смотрела на все мелочи, которые делают женщину женщиной, даже когда хочется видеть в ней только врага.
Нира стиснула зубы.
— Тогда тем более нет.
— Почему?
— Потому что если она решилась на такое ночью, значит, все уже слишком плохо.
— Именно поэтому и пойду.
— Леди…
— Нира, послушай меня. Если Эстера хочет говорить именно сейчас, значит, ее или дожали до края, или она наконец увидела такое, после чего молчать уже не может. В обоих случаях ждать утра нельзя.
Нира встала.
— Тогда я иду с вами.
— Нет.
— На этот раз да.
Я покачала головой.
— Если она пришла с правдой, то не скажет ее при третьем человеке. А если это ловушка, двое нас только замедлят.
— Вы говорите так, будто это логично.
— Для меня — да.
Она сжала записку в пальцах, потом резко разжала.
— Тогда хотя бы возьмите нож.
— Возьму.
— И не стойте там, слушая красивую исповедь, если почувствуете хоть что-то странное.
Я почти улыбнулась.
— Ты удивительно мало веришь в красоту женских исповедей.
— После этого дома? Смешно было бы.
Старая оранжерея за северной стеной давно уже не использовалась как часть дворцовой жизни. После последних зимних штормов часть стекол там пошла трещинами, дорожки заросли, а теплые чаши давно не топили как следует. Именно поэтому место было хорошим для правды. Туда редко заглядывали те, кто любит все контролировать. Слишком сыро, слишком темно, слишком далеко от парадных коридоров.
Я шла одна, в темном плаще поверх домашнего платья, с ножом в рукаве и цепочкой под тканью у горла. Ночь была влажной. Воздух пах мокрым камнем и прошлогодней землей. Чем ближе я подходила к северной стене, тем сильнее чувствовала: да, это не игра. Слишком пусто. Слишком тихо. Даже дом, кажется, не хотел сейчас вмешиваться шумом.
Эстера уже была там.
Стояла у полуразбитого стеклянного пролета, где когда-то выращивали редкие зимние цветы. Без плаща. Только в темном платье и с накинутой на плечи шалью. Волосы распущены, будто она либо не успела их собрать, либо уже не видела смысла в тщательной форме. При свете одинокой лампы у стены лицо ее казалось почти прозрачным.
— Вы пришли, — сказала она.
— Пока да.
Я не подошла слишком близко.
Она заметила. Кивнула.
— Правильно.
— Что случилось?
Эстера провела ладонью по шее, словно там тоже было что-то, чего не видно снаружи.
— Они решили, что я больше не нужна живой для игры. Только полезной достаточно долго, чтобы успеть перевести последнюю часть сделки на бумагу.
Я почувствовала, как внутри что-то холодно сжимается.
— Кто именно?
— Юг и та часть вашего дома, которая все еще верит, что можно спасти схему, если успеть отрезать от нее все лишнее мясо.
— Говорите яснее.
Она горько усмехнулась.
— Хорошо. Я больше не нужна как будущая хозяйка. Я нужна как свидетельница, которая подтвердит правильную версию, подпишет то, что дадут, и потом либо уедет, либо заболеет, либо тихо исчезнет до того, как начну говорить не тем людям.
— И вы поняли это только сейчас?
— Нет. Но сегодня мне это сказали почти прямо.
— Кто?
Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.
— Моя мать.
Я замерла.
— Она здесь?
— Была. Уехала час назад через северные ворота. Приезжала не ко мне как мать. Как посланница дома Саэр.
Это было даже не неожиданно. Скорее мерзко именно своей предсказуемостью. Конечно. Когда дело доходило до конца, старые дома всегда присылали женщину к женщине. Чтобы не марать мужские руки последней грязью лично.
— Что она сказала? — спросила я.
Эстера молчала несколько секунд. Потом очень ровно произнесла:
— Что долг должен быть закрыт до весеннего совета. И что если я уже не могу удержать место, то хотя бы должна удержать пустоту на нем достаточно долго, чтобы юг не оказался проигравшей стороной окончательно.
Я смотрела на нее и чувствовала, как смысл этой фразы входит слишком глубоко.
— Пустоту, — повторила я тихо.
— Да.
— То есть дело было не только в вас.
— Нет, Элинар. Никогда не было только во мне.
Она шагнула ближе. Осторожно. Так, чтобы я еще могла отступить, если захочу.
— Все это время юг платил не за меня как за женщину. За дыру. За ваше отсутствие на месте, которое должно было остаться пустым достаточно долго, чтобы его можно было занять правильно, переделать, закрепить или превратить в запасную линию. Моя мать сказала это почти дословно: “Ты должна была не стать ею. Ты должна была удержать ее пустоту”.
Вот оно.
Вот та фраза, вокруг которой последние недели и ходила вся моя ярость.
Они платили не за Эстеру.
Они платили за мою пустоту.
Чтобы мое место не вернулось ко мне само через дом, огонь, память и мужчину раньше, чем им удастся закрепить новую форму.
— Кто заплатил? — спросила я.
Эстера закрыла глаза на секунду.
Потом открыла.
— Саэр — деньгами, людьми и телом дочери. Но не только.
— Продолжайте.
— Первая часть долга шла от моего деда. За северные перевалы и старую войну. Вторая — от вашей вдовствующей линии, еще при жизни прежнего главы. Они боялись женщины рода с “избыточным внутренним огнем”. Боялись повторения Лиоры. Моя мать сказала, что тогда впервые и возникла мысль: если новая линия снова даст слишком сильную женщину, нужно иметь заранее купленную пустоту вокруг нее. Женщину-затычку. Меня.
Я почти не дышала.
Лиора.
Опять.
Значит, все было еще глубже, чем я думала. Не просто повторение старой схемы. Это была старая схема, заранее улучшенная на случай, если дом снова выберет не ту женщину,
