Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

Мара Евгеника. Без твоей любви этот мир не для меня

Пролог

— Мариша, нам нужно поговорить, — выдыхает Савка, входя на кухню не с улыбкой, а с лицом человека, который идет на эшафот.

— Если ты сейчас скажешь, что завтра летишь на свои гребаные соревнования, а я остаюсь с детьми, с разносом каши и тремя килограммами грязных носков, я тебя убью, — отшучиваюсь, но внутри уже завывает сирена.

Муж молчит. Садится напротив. Берет мои руки в свои.

Я смотрю на Савву. Его руки держали меня, когда мне было пять, и ставили на коньки. Они поднимали меня на вершины счастья, таскали на закорках наших пятерых детей.

Эти руки — мои! Как и Савва!

Он мой муж! Мой и только мой!

Я в этом уверена двадцать пять лет. С моего пятилетия, когда я первый раз пошла с ним на каток. Но…

Как говорится: «Не буди лихо, пока оно тихо!»

— Это из-за Казакова и раздела бизнеса. Или из-за мужика, что с крыши навернулся? — уточняю, чтобы понять, чего бояться больше.

— Нет… Не об этом.., — произносит Савва задумчиво и замолкает.

Мне хочется закричать: «Не тяни. Я уже и так боюсь!» Но…

Я держу себя в руках. От страха.

— Ты помнишь, где-то года четыре назад я уезжал на Алтай, — выдавливает Савка, — на недели две?

Помню ли я? Я считала дни.

Я проклинала каждую скалу, к которой он прикасался.

Я ненавидела каждую бабу, которая могла на него смотреть.

— Помню.

Савва сглатывает. У него дергается кадык.

И в этот момент мой мир дает первую трещину.

— Там была женщина. Это ничего не значило. Это было один раз…

Я моргаю.

Слова доходят до меня, словно сквозь вату.

Звук собственного пульса бьет по перепонкам. Слышу, как в гостиной упала Машкина игрушка, но не могу пошевелиться.

— Что ты сказал? — выдыхаю сипло.

— Мариш, я всё рассказываю сам. Потому что не хочу врать. Потому что... потому что она умерла. Неделю назад. Рак…

Вот сейчас. Остановите плёнку.

Пусть Мамонтов заткнётся.

Пусть я ослышалась. Но…

Савва не затыкается. Он продолжает говорить.

У меня в лёгких заканчивается воздух. Я вскакиваю, опрокидывая стул.

— Как ты мог? Подонок… подлец… Ты предал нашу любовь! Нашу семью!

Савва встаёт, пытается меня обнять, но я бью его.

Внутри меня что-то взрывается. Рука живёт своей жизнью.

Пощёчина врезается в его щеку с таким звоном, будто лопнула струна.

На его коже проступает красный след. Глаза Саввы темнеют, но он сдерживается.

Мамонтов всегда сдерживается. У него нордический, твою мать, характер.

— Ну, что ж, убирайся из нашей жизни. Моим детям отец-предатель не нужен.

— Ты в своём уме, жена моя — мать моих детей? — рявкает Савка, и в его голосе впервые проскальзывает металл. — Я тебе во всём честно сознался. Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил. А ты?

— Ты сунул в чужую бабу… А я? Что я? А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой, да? Принять? Переварить? Сказать спасибо за честность? Простить? Нет…Нет… Нет… Этого не будет… Ни–ког–да…

— Ах, никогда? — рявкает Савка.

В голосе мужа появляется то, чего я никогда не слышала. Угроза? Усталость?

— И моему терпению может наступить конец, дорогая моя!..

Услышав его слова, держу слезы и руки.

Гордость — вот что спасает меня от падения в пропасть.

Поджимаю губы, смотрю на него с высоты своего унижения и цежу сквозь зубы:

— Не надо пугать ежа голой жопой…

Разворачиваюсь и ухожу. Спина прямая, как струна. В груди бушует ад. Я слышу, как напряженно молчит Савва. Но…

В этот раз муж не бежит за мной. Не хватает меня за руку.

И в моей груди что-то обрывается. Мой мир с грохотом рушится, рассыпаясь на миллион осколков.

Самое страшное…

Я еще не знаю, что произошедшее — это только цветочки. И все еще только начинается…

Глава 1Не буди лихо...

Марина

Суечусь на кухне в ожидании Савки.

Ужин давно готов, дышит под крышкой, я уже три раза попробовала — пересолила? Недосолила? Плевать.

Муж всё равно скажет, что вкусно, даже если я подам ему подошву.

Савка вообще много чего говорит, лишь бы я замолчала и не дёргалась. Но…

Я дёргаюсь, потому что импульсивное «овно» — и иначе не могу.

А еще…

Я ужасно люблю этого гадёныша.

Нет, просто обожаю.

Обожаю ровно двадцать девять лет, пять месяцев и ещё сколько-то там дней, которые уже и считать перестала.

Моя любовь к Савке пришла ровно в тот самый день, когда он впервые вёл меня на каток.

Я помню этот момент так отчётливо, будто это было вчера.

Белые коньки. Первые в моей жизни. Мне подарили их на Новый год.

Я так мечтала о них, что проспала всю ночь в ботинках.

Представляете?

Не с плюшевым мишкой, не с куклой — в коньках. Утром мама еле стащила их с меня.

Я рыдала, потому что не хотела расставаться. Ноги были красные, в полосах от шнурков. Но…

Я была счастлива.

Ботинки жали. Но…

Мне было с ними хорошо.

И так же мне хорошо с моим Савкой уже почти тридцать лет.

Хотя меня часто жмёт ревность — ой как жмёт! — но без него я не могу. И никогда не смогу.

Сейчас стою у плиты, помешиваю в кастрюле соус и поглядываю в сторону нашей огромной гостиной. Картина, от которой у меня каждый раз наворачиваются слёзы.

Двухлетняя Машуля устроилась в отцовском кресле-качалке. Это её любимое место.

Куколка моя трёт глазки кулачками и, как маленький котёнок, пытается свернуться в клубок, чтобы уснуть.

Голова дочуринки свесилась набок, ротик приоткрыт, рука болтается.

Знаю, что ей будет неудобно. Что проснётся с затекшей шеей и будет капризничать. Но…

Не мешаю. В нашей семье дети сами выбирают, как им лечь, даже если это просто на полу.

Савка так решил когда-то: «Пусть учатся слушать своё тело».

И я согласилась.

Хотя иногда хочется подойти, укутать, переложить, поправить.

Материнские руки чешутся.

Остальная детвора залипла в новом семейном фильме.

Слава, наш первенец, развалился на диване, положив ноги на журнальный столик. Девятнадцать лет, студент, а ведёт себя как ребёнок.

Впрочем, для меня старший всегда будет ребёнком.

Помню, как впервые взяла его на руки — глупая девчонка, которая еще сама недавно в куклы играла и «Спокойно ночи малыши» смотрела, а тут живой, настоящий, мой.

Я боялась дышать.

А Савка стоял рядом и смотрел на нас с такой любовью и гордостью, будто Эверест покорил.

Вспоминая об этом, перевожу взгляд на дочь Ию. Ей только исполнилось пятнадцать.

Июша у нас коза–бодливая. Слишком независимая и свободолюбивая.

Она, уткнувшись в телефон, делает вид, что ей всё это до лампочки. Но…

Я вижу, как моя красавица краем глаза поглядывает на экран, как дёргается в особо смешных моментах, пытаясь скрыть улыбку.

Моя девочка. Такая же колючая снаружи, как и я. И такая же ранимая внутри.

Средние сыновья Платон с Ильёй устроили битву за подушку