Антагонизм - Натали Ният
— Да, с ней.
— Так давай ей скажем.
— Нет, что ты, не хочу её расстраивать.
— А себя? Скажем ей, она его как следует вздует, и он заткнётся. Отстанет от тебя. Нечисть!
Вообще-то, это идея. А еще лучше пожаловаться Лехе: он проломит ему башку, как и обещал, и проблема будет решена раз и навсегда. Но вот вопрос: а кто тогда вздует Леху?
— Но Оксанка на меня озлобится, а я не хочу, — возразила я.
Тем более Оксанкин папа мне очень помог, я, можно сказать, у него в долгу.
— Ну и пусть озлобится, подумаешь! Сегодня озлобится, завтра помирится. Зато этот козел приструнится. Да и чего она должна озлобиться? Это же он к тебе пристает, а не ты.
— Не знаю, надо подумать.
— А чего думать? Хочешь, я сама ей скажу.
— И что?
— Скажу как есть: твой парень пристает к Линде. Она уже совсем от него намучалась. Сделай что-нибудь с ним.
— И что она сделает?
— Нууу, кастрирует, например. — Мы с Ленкой громко засмеялись. — А что такого? Вжик — и нет больше козла.
Тем временем добрались до клуба.
Уже вечером дома мы с мамой и братиком обсуждали сегодняшний день, рассматривали еще раз наши покупки и строили планы на лето. Вернулся папа, сильно пьяный, он что-то бубнил себе под нос.
— Витя, ирод проклятый, ты опять напился? Хоть раз можешь прийти нормальным?
— А я, по-твоему, какой?
— Говеный... А что это у тебя на рубашке? — спросила его мамочка. — А ну-ка, иди сюда. Ах ты, сучара! Это что, помада? Линда, посмотри, это у него помада! — мамин голос задрожал от волнения.
Взглянув на папин воротник, согласилась с мамой: это действительно была правда, к сожалению.
Мама дала папе пощечину. В ответ папа оттолкнул ее к стене. Я сразу же вскочила со стула и встала между ними.
— Паскуда! Опять взялся за свои старые делишки? Кто она? Кто?
— Конь в пальто! — грубо ответил папа и пошел в спальню.
Мама села на стул и громко заплакала.
— Мам, может, это просто так, нечаянно кто-то...
— Я что, дура, по-твоему?
— Нет, я не то хотела сказать.
Из спальни послышался папин храп. Хорошо хоть, что он успел дойти до кровати.
— Я его прибью, Линда.
— Мам, сейчас бесполезно с ним разговаривать, ты же знаешь. Давай просто ляжем спать, а завтра ты его обо всем спросишь.
Мне не хотелось, чтобы мамочка разбудила папу и устроила скандал. Он ее толкнул и мог поступить так снова. Сейчас он ничего не соображает.
— Он снова за свое, Линда! — сокрушалась мамочка.
— Линда, — признался братик мне перед сном, — я его ненавижу!
Я тоже, — подумала про себя.
Очень долго не могла уснуть в эту ночь. Мама легла спать с братиком. И это хорошо, иначе бы я не смогла спать вообще, переживая за нее. Тик-так, часы на полке напоминали, что время не остановилось и ночь не продлится вечно, а значит, надо попытаться хоть немного покемарить.
Следующее утро началось кошмарно. Родители ругались, мама пыталась выпытать у папы, откуда на его рубашке след от губной помады.
— Кто эта проститутка?
— Нет никакой проститутки. Ты больная, Рая. Я не знаю, откуда эта помада. Мы вчера много работали, вечером все убирали, таскали настилы, тряпки разные, коробки. Может быть, кто-то нечаянно задел меня.
— Кто?! Кто тебя нечаянно задел?!
— Да откуда я знаю, ты слышишь, что я тебе говорю?
— Не ври мне, сволочь!
— Ты сама сволочь! Пошла ты вообще в жопу! Я жрать хочу!
— Обойдешься!
— Я так и знал! Хреновая ты хозяйка, была хреновая и осталась хреновая.
— Заткнись!
— Хреновая! Хреновая! — папа вел себя как настоящий придурок!
Мама топнула ногой.
— Я тебя прибью!
— Не хрена.
— Заткнись, иначе!
— Что, что иначе? Ты мне и так всю жизнь сломала, что тебе еще надо? Что иначе? Пойдешь в туалет и пернешь там от злости?
Вот же кретин! — подумала я. — Урод!
Мама заплакала.
— Ага, ага, теперь она плачет, пожалейте ее, бедненькую. Жрать давай!
— Пошел ты... Пусть тебя другие кормят, твои шельмы.
— И покормят, не переживай, еще как покормят. Вкусно покормят, они, в отличие от тебя, готовить умеют.
— Сука! Подонок! — сквозь слезы обозвала его мама.
Братик вышел из комнаты весь заплаканный и заорал на папу:
— Изобью тебя!
— А ты куда прёшь, недоносок маленький? Марш в свою комнату!
Братик замахнулся на папу, но не ударил. Тогда папа схватил его за руку и приподнял.
— Москву видишь? А, сынок, видишь сверху Москву?
— Отпусти! — плакал братик.
Кретин! Подхожу к папе, тихо, но внятно говорю ему:
— Немедленно поставь его на пол!
Папа зло посмотрел на меня но всё-таки отпустил.
— Ты будешь мне указывать, что делать?
— Веди себя нормально, как человек.
Папе очень не понравилось моё поведение. Ему всегда это не нравилось. Явная злость отражалась на его лице, в глазах.
— Сука! — прошипел он.
— Хорошо, я сука.
Прошла в комнату братика. Там я принялась успокаивать его и маму. Налила им чаю, развернула конфету и протянула братику.
— Ешь, мой герой.
Братик обнял меня.
— Я его ненавижу, Линда.
— Всё будет хорошо, — погладила его по голове.
Мама немного успокоилась и теперь сидела, укутавшись в одеяло, на кровати братика.
— Мам, он ещё не отрезвел. Он ещё пьяный, понимаешь?
Мама кивнула в ответ.
— Не обращай внимания.
— Линда, у него другая женщина. Я чувствую.
— Мам, не надо думать об этом. Это не так.
— Так. Так, Линда.
Я понимаю, что мамочке очень хотелось обсудить эту тему, её подозрения, но я не могла. Сейчас не могла. Когда папа посмотрел на меня сегодня, там, на кухне, силы будто покинули меня. Я не знаю, как это произошло. Может, я просто перенервничала. Но сейчас мне хотелось побыть немного в тишине и ни о чём не думать. Но ни о чём не думать у меня не получалось. Я догадывалась, чья это может быть помада.
Эта помада может быть Анны Александровны, нашей географички. Несколько раз, забегая папе в спортзал по поручению мамочки, она просила то передать ему перекус, то попросить что-то купить после работы. Я обнаруживала в его предбаннике, я так называю маленький кабинетик возле раздевалок, нашу учительницу по географии. Она то стояла перед ним, то могла сидеть на стуле напротив. Сразу же в такие моменты перед глазами возникал образ Татьяны Григорьевны. Не хотелось бы, чтобы и здесь началась та же история.
Несмотря ни на что, я всё-таки стойко продолжала верить в то, что папа не изменяет маме. Ведь мамочка так
