Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас
Она просто не знает, что они ненавидят меня и не отпустят меня отсюда живым и невредимым, если только я не верну им их добро.
Я едко улыбаюсь.
— Ты ведь не мог просто вести себя нормально, да? — выплевываю я. — Ты всегда был слишком туп для собственного же блага. Ты до сих пор не понимаешь, что я — единственный твой союзник. Сокровище тебе уже не вернуть, но по крайней мере ты имел дело со мной, а не с моим отцом.
Я подхожу к нему вплотную, демонстративно проводя рукой по паху.
— Тебе ведь нравится иметь со мной дело, Болотная Крыса?
Я отталкиваю его лицо в сторону, стирая с него эту чертову усмешку, но на губах вновь расцветает полная улыбка, пока он смотрит куда-то вниз.
— Даллас, ты правда уверен, что этот парень тебе нужен? — ворчит Айрон Йегер.
Даллас трет подбородок.
— О да.
Он поворачивается ко мне лицом, а я резко разворачиваюсь и дергаю за ручку своей помятой двери.
— Я ухожу.
Он бьет по металлу ладонью, и дверца вылетает у меня из рук.
— Ты никуда не уйдешь, — рычит он. — Ни сейчас, когда у меня сокровище, ни завтра утром, когда ты проснешься в моей постели. Ты не уйдешь.
Какого черта?
Я поворачиваюсь на месте, впечатывая руки ему в грудь, но он даже не сдвигается с места.
— Убери от меня руки!
Он хватает меня, сжимая горло одной рукой и заламывая запястье второй, после чего вжимает меня в бок машины.
Чего ему от меня нужно?
Может катиться к черту, потому что теперь правила диктую я, и если он не собирается меня убивать, ему лучше смотреть в оба.
Впереди на дороге показываются две пары фар, и Даллас кричит своим:
— Перекройте им дорогу!
В едином порыве они запрыгивают в припаркованные пикапы и срываются с места назад к городу, перегораживая оба ряда.
Даллас нависает надо мной, а его лицо, с которого капает дождевая вода, оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего.
— Анна-Кэтрин? — кричит он. — Посиди в машине, ладно? Я ему ничего не сделаю.
Я должен сказать ей, чтобы она вызывала копов.
— Разве что если ты меня как следует трахнешь, — мурлычу я, — тогда, пожалуй, превращу твой дом в мини-отель.
В его глазах вспыхивает огонь, смешиваясь с проблесками предвкушения и веселья.
— Будешь там жить и работать, — продолжаю я, — а я стану наведываться. Время от времени залезать к тебе в постель, чтобы забрать свое.
— Или, может быть… — произносит он, не отрывая взгляд от моих губ, — я возвращаюсь с работы, и, застав тебя голым в простынях, забираюсь в нашу постель, такой твердый для тебя, — он впивается в меня взглядом, — всегда такой твердый, и бужу тебя посреди ночи для отличного позднего секса, прежде чем мы засыпаем в обнимку, а проснувшись утром, повторяем всё сначала.
Мой член наливается жаром, и его образ мгновенно захватывает мой разум.
— В нашем душе. — Он приоткрывает рот, словно умирая от желания впиться в мои губы. — В нашем бассейне, на твоем рабочем столе…
Он что, серьезно?
Какого черта?!
— Ты думаешь, мне этого хочется? — я отталкиваю его. — Я перестал хотеть этого много лет назад! Ты меня не впечатляешь!
— Я впечатлю.
Я едва не смеюсь. Сукин сын.
Он возомнил, что имеет надо мной власть. Могу только представить, как развивался этот разговор у них дома. Он ведь украл у нас вещи исключительно ради того, чтобы привлечь твое внимание. Просто поводи его за нос…
Я снова отпихиваю его.
— Ты и вправду думал, что это сработает? — рычу я. — Что я в тебя втюрился, сейчас сломаюсь и просто так всё верну?
— Я думаю, ты любишь меня, — говорит он.
Самоуверенный кусок дерьма.
— Я думаю, ты никогда и не переставал, — продолжает он, снова надвигаясь на меня. — И тебе хочется быть со мной каждую минуту, и ты думаешь обо мне постоянно, и ничто не сравнится с тем, что ты чувствуешь, когда я касаюсь тебя. Вот что я думаю.
— Чушь собачья!
— Потому что я чувствую то же самое.
Мое горло сжимается, я с трудом сглатываю слюну и смотрю на его непоколебимую грудь, которая мерно вздымается и опускается.
Я не хочу слушать его ложь. Я не думаю о нем постоянно, и мне не нужна жизнь с ним. Я больше никогда в жизни ему не доверю. Никакие слова тут не помогут.
— Ты несешь чушь, только и всего! — ору я.
— Прости меня, я сделал тебе больно.
— Ты лжец! — Моя грудь наполняется огнем, и мы словно снова оказываемся на той парковке в дождливое утро много лет назад, когда он меня выбросил. — Думаешь, весь мир крутится вокруг тебя, и я всё это время страдал одержимостью? С меня хватит!
Теперь моя очередь развернуться и уйти.
Но он протягивает руку и хватает меня за лицо.
— Черта с два! — цедит он сквозь зубы. — Ничто не ощущается так, как ты, и я знал это еще годы назад, но у меня была гордыня, понятно? Я сам себе не нравился, зацикленный на собственном дерьме. Вот и заглушил всё это, чтобы не чувствовать — именно для этого ты мне и был нужен, как анестезия…
Он вглядывается в мои глаза, а мои пальцы так и норовят впиться в него в ответ.
— Но что-то начинало саднить в груди от одного взгляда на тебя, — говорит он, — и мне стало страшно! Мне было сраных двадцать лет, Каллум! Я ведь тоже был пацаном, и было неизбежно, что я облажаюсь. Я достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать: рано или поздно я сделаю какую-нибудь глупость и причиню тебе боль.
Я стискиваю зубы, пока он продолжает
