Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников
Он молчал долго.
Так долго, что Ася успела испугаться: сказала слишком много. Неверно. Эгоистично. Нечестно по отношению к Рустаму, к смерти, к тому, что Дамир не выбирал стать таким. Но он не выглядел обиженным. Наоборот, лицо его стало почти беззащитным — в той редкой мере, в какой Дамир вообще мог позволить себе быть беззащитным при свете.
— Развалины, — сказал он наконец, — это единственное настоящее, что у меня осталось.
Ася подняла взгляд.
— Что?
— Всё, что было до, уже не существует. Не в том виде. Вера помнит человека, которого я сам иногда не узнаю. Милана имела договор, не меня. Твой отец имел старую схему, не мою жизнь. Лариса имела доступ к грязи, которую выдавала за репутацию. Рустам... — Он остановился. — Рустам имел меня настоящего, наверное. Но я не могу вернуть ему даже это. Всё до катастрофы стало либо памятью, либо уликой, либо чужой версией. А развалины — то, что осталось без украшений. Без фамильной уверенности. Без удобной гордости. Без иллюзии, что я контролирую поле. Неприятные. Опасные. Обгоревшие. Но настоящие.
Ася не могла отвести глаз.
Дамир встал, но не подошёл сразу. Сначала прошёл к камину, остановился сбоку, опёрся рукой о полку, глядя в огонь.
— Ты думаешь, что получила меньше, потому что пришла после. А я иногда думаю, что только после и можно было увидеть, что от меня не отваливается при первом ударе. До Рустама меня было легко хотеть. Наверное. Наследник, деньги, дом, фамилия, будущее. Даже моя сложность выглядела как характер, а не как угроза. После — осталось то, что никто не захотел брать без выгоды. Злость. Вина. Пустой дом. Плохая репутация. Право ненавидеть, от которого самому тошно. Брачный договор, где я попытался быть не чудовищем хотя бы на бумаге. Если ты рядом сейчас, Ася, ты не замена никому. Не Вере. Не Милане. Не человеку, которого я был до. Ты рядом с тем, что осталось, когда всё удобное сгорело.
Она встала тоже.
Не потому, что решила. Тело поднялось раньше мысли.
— Это ужасный способ сказать что-то почти красивое, — сказала она.
Он повернул голову.
— Я стараюсь в своём стиле.
— У тебя стиль — оставить женщину между желанием плакать и желанием ударить.
— Сейчас какой вариант?
— Пока не решила.
— Предупреди, если выберешь второй.
Она сделала несколько шагов к нему. Остановилась рядом, у камина, не касаясь. Жар от огня ложился на лицо, на руки, на ткань платья. За окнами снег шёл гуще, дом стал совсем тёмным снаружи, и от этого комната казалась отделённой от остального мира — не как охотничий домик, где их прятала опасность, а как место, где можно наконец сказать то, что слишком долго откладывали за документы.
— Я не хочу быть твоей заменой прошлой жизни, — сказала Ася.
— Ты не замена.
— Не хочу быть доказательством, что ты исцелился.
— Я не исцелился.
— Знаю.
— Иногда думаю, что уже не буду.
Она повернулась к нему.
— Это не значит, что ты не живёшь.
Дамир смотрел на неё так, будто эта фраза была труднее любого обвинения.
— Рядом с тобой я это иногда понимаю, — сказал он.
Тишина стала почти невыносимой.
Но не опасной в старом смысле. Не такой, где кто-то должен остановиться из страха перепутать желание с благодарностью. Не такой, где внешняя угроза загоняет двоих в тепло и заставляет цепляться друг за друга. Здесь не было ни погони, ни чужого фото, ни попытки доказать кому-то, что брак настоящий. Была только усталость, ревность, правда и два человека, которые слишком много раз пытались защититься от близости разумными доводами.
Ася первой протянула руку.
Не к его лицу. К вороту его рубашки. Коснулась пальцами ткани там, где не было галстука, — той самой открытой линии, которую она когда-то посоветовала оставить, чтобы город увидел не прежнего и не сломанного, а другого. Дамир не двигался. Даже дыхание, кажется, удержал.
— Я ревновала, — сказала она.
— Знаю.
— Не красиво.
— Ревность редко украшает.
— У Миланы получается.
— У Миланы получается витрина. Это другое.
Ася слабо улыбнулась.
— Ревность для взрослых выглядит отвратительно. Никакой драматичной сцены, только разговоры о боли, прошлом и развалинах.
— Могу добавить драматичную сцену, если тебе не хватает.
— Не надо. У нас и так родственники справляются.
Он тихо усмехнулся.
Его рука поднялась, остановилась у её щеки — всё ещё с вопросом. Даже после поцелуя, после признаний, после того, как она сама подошла. Ася вдруг почувствовала, что именно эта осторожность теперь не ранит, а согревает. Он не делает вид, что всё уже решено. Не пользуется тем, что однажды было разрешено. Каждый раз оставляет ей право сказать нет.
Она накрыла его руку своей и прижала к лицу.
— Сейчас можно, — сказала она.
Глаза его потемнели.
— Точно?
— Дамир.
— Что?
— Не заставляй меня оформлять согласие у Грановского.
Он улыбнулся. Почти. Но улыбка исчезла в тот момент, когда он наклонился к ней.
Поцелуй был другим, чем первый.
Первый родился из ссоры, из преодолённой Миланиной лжи, из желания доказать не им, а себе, что выбор возможен. В нём было много огня, много накопленного, много опасности, которую они оба признали и всё равно шагнули. Этот был медленнее. Глубже. Не спрашивал, правда ли они хотят, — он уже знал. Не торопился взять больше, чем ему дали, но и не прятался за осторожность. Дамир целовал так, будто впервые позволял себе не только удерживать, спасать, защищать, но и просить. Ася отвечала так, будто перестала спорить с самой собой за право хотеть его не после доказательств, не после окончания дела, не после того, как прошлое станет безопасным, а сейчас.
Она почувствовала, как его рука легла ей на талию. Осторожно сначала, потом увереннее, когда она сама шагнула ближе. Между ними не осталось того вежливого расстояния, которым они столько дней пользовались как последним рубежом. И всё равно это не было
