Ты моя зависимость - Анна Гром
С уютного балкона высотки мир кажется таким маленьким. Люди внизу, как стая песчинок, наступишь на кучку таких – и не случится ровным счетом ничего, земля не перевернётся, и кара небесная не обрушится на голову. Десятком больше, десятком меньше, кто теперь считает?
Ночная прохлада путается в волосах, щекочет горло, раздражает слёзные железы – наверняка со стороны рыдающим дебилом выглядит, но сейчас на это как-то подозрительно насрать. Пальцы на автомате сворачивают папиросную бумагу, заталкивают в ровный бумажный туннель сухую зелень, вспышка – и лёгкий змеящийся дымок обволакивает горло, а сладковатый запах туманит мозги.
Она появляется тихо, молча укладывает полуголую задницу на перилах и свешивает вниз босые ноги. Ничего уже не боится – ни со спины к нему подходить, хотя знает, что он сначала по роже за это съездит, а потом спросит кто там, ни с высоты ухнуться, качается вон, ногами болтает.
– Спит, – бросает она в ночную пустоту, блаженно закрывает глаза, подставляет освежающему ветру шею, глотает живительный кислород, проветривая лёгкие от пыльной духоты спальни.
Белая рубашка едва держится на одном плече, слишком короткая – ни бёдра ей не прикрывает толком, ни алую резинку белья, ни свежий синий след у колена, который очень уж отпечаток пятерни напоминает. Девчонка хороша, и не на один раз, о вкусах тут спорить не приходится. Денис лишь головой машет, стряхивая ненужные размышления, и протягивает ей через богатую цветочную клумбу дымящуюся сигарету.
– Прости, – глушит Дэн надсадным кашлем. Слишком долгая затяжка вышла. – Он тоже дорог мне. Он ведь тебя любит.
― Вижу. Чуть до смерти однажды не залюбил.
– Ты ведь знаешь всё теперь…
– Знаю. Но от этого не легче.
Ей же наоборот хочется плотнее закрывать рот, растирать меж зубов горечь, чтобы кончик языка от лёгкого ментолового холодка отнимался.
– Я ведь тоже, знаешь, не ангел, – по закону жанра после затяжки тянет потрендеть и на хавчик, хорошо, когда рядом есть пустые уши. С ней разговориться не страшно, знает, что дальше его откровения не уйдут, а от вечной игры в молчанку уже слова стали забываться.
– Все мы не ангелы.
― Разумовский так не считает, ― усмехается Денис, глядит, как она медленно вниз сползает, будто у неё и правда за спиной крылья, и падать ей не страшно. Даша за себя вполне отвечает, жим лёжа у неё теперь приличный, может и на локтях висеть спокойно, а страх высоты уже давно сошёл нет. Жизнь куда страшнее надуманных фобий.
― Нет гарантии, что он снова будет нормальным, правда ведь? – она, наконец, прекращает испытывать нервы Дениса, сползает на каменной пол и тушит бычок о перила. Волосы трепещут на ветру, зрачки расширены, и поза почти развязная, ей всё же чуть полегчало, а Денису пора бы сваливать. Он свой долг по спасению друга вернул, с того света даже, и теперь он тут совершенно лишний.
– Ты просто верь в него, ― Денис криво, как умеет, улыбается ей, исчезает в тёмном зеве дверного проёма, чтобы раствориться в сумраке ночи призраком, сонным видением, каким он и был.
Спустя полгода реабилитации психотерапевт Наталья Романова смотрела в окно, вслед своему сложному пациенту, Разумовскому Кириллу Андреевичу, понимая, что она сделала всё, что от неё зависело. Пациент захотел жить. Не только благодаря ей. А ещё той девочке, которая весь отведённый на сессию час ждала его на лавочке. Она подарила ему крылья.
