Мой развод. История болезни - Лера Корсика
Они услышали меня. Повернулись.
И… засмеялись.
Они оба смотрели на меня и смеялись.
— Ну что ты, милая? — голос Димы был мягок, но от него мороз пошел по коже. Он наконец отпустил сестру, подошел ко мне, обнял за плечи, прижал. — Что за глупости пришли тебе в голову? Ты же знаешь, я пластический хирург. А твоя сестра решила сделать себе грудь. Ты же всё знаешь.
Сестра, накидывая халат, звонко чмокнула меня в щеку.
— Дурочка, ну ты чего? — шепнула она. — Я хотела сюрприз сделать, попросила Диму прикинуть, как лучше будет. Хочу выглядеть на все сто. Ты же не против?
Они смотрели на меня. Ждали ответа. Ждали, что я улыбнусь, вытру слезы и скажу: «Да, конечно, я всё понимаю».
Я кивнула. Я сказала это.
Потому что я любила его. Потому что любила сестру. Потому что в тот день должна была состояться моя свадьба. Я должна была быть самой счастливой.
Должна…
— Мама! — дочкин голос ворвался в воспоминание, разбил его на осколки. — Мама, я наелась!
Я моргнула. Кухня. Тарелка с недоеденным супом. Холодный чай в руке.
— Молодец, — мой голос прозвучал хрипло. — Пойдем мыть ручки.
Я вытерла дочке лицо, сняла слюнявчик, отнесла ее в ванную. Вода текла по маленьким ладошкам, дочка смеялась, ловила капли. А я смотрела на свои руки и думала о том, что прошло пять лет.
Пять лет.
Алена сделала ту операцию. Через месяц после свадьбы. Дима сам оперировал, сам вел восстановление. Я приходила к ней в палату, носила шоколадки, поправляла подушки. Все было правильно. Все было по-честному. Дима лучший доктор. Кому еще я бы доверил сестру?
Забыть и стереть, но…
Я поцеловала дочку в лоб, уложила на дневной сон. Села в кресло рядом, прикрыла глаза.
Алена. Сестра.
Она приходила к нам часто. Каждую неделю, иногда чаще. Обожала дочку, называла Диму «Димочка». Носила открытые вещи — короткие юбки, глубокие декольте. И ее грудь, результат его работы, идеально сидела под любой тканью. Она словно была выставлена напоказ. Как напоминание.
Да черт возьми! Она у меня красотка. Была бы у меня такая грудь, я бы тоже ее не прятала!
Что за дурь всякая в голову лезет? Но вот как вспомню, со дна такая суть поднимается!
Почему внутри все переворачивается, когда я думаю о том, как часто она заходит, как долго они с мужем говорят на кухне, как он смеется ее шуткам?
Я ревную. И ведь к кому? К родной сестре. Ну не дура ли?
Хотя, я его вообще ко всем ревную! Потому что люблю!
Но мой Дима — самый лучший мужчина на свете и пора запретить себе этой дурью голову забивать!
Дочка во сне перевернулась на другой бок, всхлипнула и затихла. Я поправила ей одеялко и вышла из комнаты.
На кухне снова ждала бесконечная гора посуды. На ней-то я и решила всю свою злость выместить. Я включила воду, добавила средство, начала тереть. Я терла тарелку так сильно, будто хотела стереть само воспоминание.
Но оно не стиралось. Оно въелось намертво. Каленым железом. На подкорке.
Я закрыла кран, вытерла руки и посмотрела на часы. Скоро придет Дима. Скоро я снова увижу его, поцелую, спрошу, как прошел день. Он расскажет про операции, про пациентов, про усталость. Мы поужинаем. Посмотрим телевизор. Ляжем спать.
И все будет хорошо! Да! Так и будет… или нет?
Визуалы
Ковалёва Полина Андреевна. Главная героиня. 30 лет.
Замужем пять лет, мама чудесной дочурки. Терапевт. Внешне счастлива, но внутри разъедает ревность к клиенткам мужа.
Малышка Варечка, 3 годика.
Ковалёв Дмитрий Сергеевич, 32 года
Талантливый пластический хирург, харизматичный и уверенный в себе. Мастерски сглаживает конфликты и умеет убедить жену, что ее чувства — просто глупости.
Соболева Алена Андреевна, младшая сестра Веры, 27 лет.
Незамужняя, эффектная блондинка. Обожает внимание и носит вызывающие наряды, словно проверяя границы дозволенного. Часто гостит у сестры, называет мужа «Димочка» и, кажется, совсем не помнит той неловкой сцены пятилетней давности... или делает вид.
Глава 3
Вечером из прихожей донесся шум — Дима что-то напевал себе под нос, возился с ботинками. Потом звякнули ключи, брошенные на тумбочку.
Я вытерла руки о полотенце и вышла из кухни.
Дима стоял в прихожей, слегка раскрасневшийся, с блестящими глазами. Пиджак перекинут через руку, рубашка, но галстук чуть ослаблен, верхняя пуговица расстегнута. От него пахло улицей, легким холодком и — я принюхалась — едва уловимой ноткой алкоголя. Коньяк, кажется. Совсем чуть-чуть. Не пьяный, нет. Просто расслабленный, довольный, веселый. Но меня это зацепило.
— О! — он увидел меня и расплылся в улыбке. — Жена! Красавица моя!
Из комнаты уже неслась дочка:
— Папа! Папа пришел!
Три года нашей Вареньке. Маленькие ножки топали по паркету, ручки тянулись к нему. Дима присел на корточки, раскинул руки, и дочка влетела в его объятия. Он подхватил ее, поднял высоко-высоко, покружил. Дочка заливалась счастливым смехом, обнимала его за шею.
— Папа! — кричала она.
— И я по тебе скучал, зайка моя, — он чмокнул ее в щеку, в другую, в носик. — Что делала? Маму слушалась?
— Слушалась! — радостно врала дочка, и я невольно улыбнулась.
Дима поставил ее на пол, потрепал по голове:
— Беги, я сейчас переоденусь и приду играть.
Дочка убежала в зал, а Дима выпрямился и шагнул ко мне. Шагнул, улыбнулся, наклонился поцеловать — и я вдохнула.
Запах ударил в нос, как пощечина.
Терпкий, сладкий, навязчивый. Духи. Женские. Чужие. Они въелись в его рубашку, смешались с тем самым легким коньячным оттенком, но не исчезли, а зазвучали громче, наглее. Дорогой парфюм. Устойчивый.
И еще кое-что.
На щеке, чуть ниже скулы — размытый след. Красный. Отпечаток губ.
Я смотрела на этот след и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее, неконтролируемое. Сегодняшний день — Ирка с ее дурацкими сиськами, воспоминания о свадьбе, Алена, ее грудь, их смех — все это смешалось в одну липкую массу и навалилось на грудь бетонной плитой.
— Что это? — спросила я. Голос прозвучал глухо, чуждо.
Дима моргнул, непонимающе уставился на меня. Потом провел рукой по щеке, посмотрел на пальцы, краткий ступор и снова улыбнулся. Та же улыбка. Та же, что пять лет назад в спальне. Снисходительная, ласковая, обезоруживающая.
— Да что ты,
