Опалённая жизнь - Мари Милас

А надежда.

Глава 10. Гарри

На следующее утро после смены, которую пришлось провести в чертовой дежурке,

потому что мой капитан — сварливая задница, я направляюсь к своему дому.

Наконец-то спустя почти месяц строители готовы приступить к работе. Они должны

начать поднимать дом, и мне слишком страшно доверять им что-то подобное.

Я сворачиваю на подъездную дорожку и вижу громоздкую технику, припаркованную

возле моего перекошенного дома. Желтый кран, грузовик с длинной платформой и еще какая-то

махина, которая выглядит так, будто может поднять половину Монтаны.

Дом… все еще стоит криво.

Я выхожу из машины и несколько секунд просто смотрю на него. Когда-то этот дом

был идеальным. С белыми стенами, широкой верандой с множеством кашпо с цветущими

маргаритками и окнами, из которых открывается захватывающий вид на озеро. Когда-то этот дом

был полон смеха моих родителей и маминого «Гаррисон Эшфорд, твой язык — твой враг».

Улыбка тянет мои губы, когда спустя годы в моей голове все еще звучит ее

возмущенный, но все равно мягкий голос. Но вместе с этим грудь сдавливает привычная тяжесть.

Я уверен, что родители не планировали, что все сложится так… что в итоге их ребенок

останется один.

Но жизнь распорядилась иначе. Мама без конца болела с того момента, как родила

меня в сорок два года. Беременность и роды так сильно ударили по ее организму, что она даже

перед смертью в шутку припоминала мне, каким тяжелым я родился.

Я знаю: мама считала меня подарком. Но даже в свои двадцать один я не мог

смириться с мыслью, как тяжело достаются дети. Как они могут покалечить тело женщины

настолько, что та не сможет подняться с кровати.

Несмотря на это, мама всегда смотрела на меня с огромной любовью и неугасающим

смехом в глазах даже тогда, когда злилась.

Я помню это слишком хорошо и четко. Больничная палата пахла отвратительно, а

мама все равно умудрялась жаловаться на еду так, будто мы сидели за кухонным столом.

— Эммет Эшфорд, — сказала она тогда отцу, глядя на него с больничной койки. —

Если я умру от этой овсянки, это будет самая позорная смерть в истории.

Мы с папой тогда рассмеялись, хотя смеяться совсем не хотелось. Она всегда умела

делать так, что даже самые тяжелые моменты казались… легче. Папа стоял у окна и смотрел на

женщину, которая исчезает у него на глазах.

Он никогда не плакал при нас. Никогда. Но я видел, как он держал ее руку и кусал

свои губы, чтобы не закричать. Через несколько лет после смерти мамы не стало и его. Иногда

жизнь просто решает отнять все сразу.

Инфаркт, забравший папу, случился в один обычный вторник, ставший для меня

точкой в огромном предложении, полном метафор жизни, эпитетов и мудрых советов от родителей.

Смотря сейчас на дом, где я вырос, который остался мне для чего-то, как мне

кажется, особенного, мне не удается отбросить эту сентиментальность, перекрывающую кислород.

— Мистер Эшфорд!

Я оборачиваюсь. Ко мне идет Джейк — бригадир. Большой мужчина с руками размером

с лопаты и улыбкой, которой можно рекламировать зубную пасту.

— Рад, что вы приехали, — говорит он. — Мы как раз готовимся поднимать.

Мы подходим ближе к дому, и я смотрю на трещину на стене, возникшую при

перекосе.

— У вас точно получится поднять его так, чтобы он не развалился окончательно?

— Не переживай. Мы поднимали и хуже.

Я обхожу дом, внимательно осматривая подпорки, металлические балки и

гидравлические домкраты. Мне необходимо, чтобы они справились с задачей, потому что этот дом

слишком важен.

— Вы уверены, что можете приступить? Может, лучше все сделать в мае, когда земля

полностью просохнет? — спрашиваю я. — Извините, что гружу вас, но я никуда не спешу, а этот

дом слишком важен.

Джейк хмурится и засовывает руки в карманы, осматривая почву у дома.

— Возможно, ты прав… Мы можем укрепить дом, чтобы снизить риск обрушения или

повреждения несущих стен, и поднять его чуть позже, когда земля станет жестче, чтобы новый

фундамент смог прослужить долгие годы, — заканчивает он, снова переводя взгляд на дом.

Я смотрю на кривой угол веранды, который будто медленно сползает вниз, и провожу

ладонью по щетине.

— Делайте так, как безопаснее, — говорю я наконец. — Я не хочу, чтобы вы

торопились, а потом пришлось собирать его по доскам.

Джейк кивает, и его лицо немного расслабляется.

— Хорошо. Тогда сегодня поставим дополнительные подпорки. Подготовим все. А

поднимать будем, когда грунт станет стабильнее.

— Звучит разумно.

Я еще немного хожу вокруг, задаю пару вопросов, проверяю план работ. В какой-то

момент понимаю, что больше мне тут делать нечего. Эти парни знают свое дело, остается только

довериться им.

Садясь в свой пикап, я понимаю, что впервые за много лет у меня есть место, куда

хочется вернуться, даже если это место — дом моего лучшего друга.

Дорога до моей новой улицы занимает десять минут. Я заезжаю на знакомую

гравийную дорожку и глушу двигатель. В окнах прихожей то и дело подскакивают головы Меган и

Фокс. Девочки всегда чувствуют мое возвращение.

Я покидаю машину и сразу выпускаю собак из дома, чтобы они могли побегать во

дворе. Они носятся как две ракеты, а потом валяются в траве, будто никогда прежде ее не

видели.

В конце концов они прыгают на меня, тычутся носами и требуют внимания.

— Да, да, я тоже рад вас видеть.

Я чешу их за ушами и продвигаюсь на задний двор, чтобы найти их теннисные мячи

для игры. Странный звук привлекает мое внимание, заставляя повернуть голову. Глаза находят в

соседнем дворе Лолу и Лео.

Они сидят на пледе с огромными сердцами и греются в лучах солнца, хотя на них

резиновые сапоги. Эти двое настолько поглощены друг другом, что даже не замечают, как мои

бешеные собаки пытаются вырыть туннель под забором, чтобы попасть к ним и узнать, есть ли у

них что-нибудь вкусное.

Лола держит двумя руками какую-то металлическую чашу, медленно вращает и бьет по

ней ложкой.

— У-у-у-у-у-у… — с удивленными глазами протягивает Лео вместе со странным гулом

чаши.

Лола снова вращает и стучит. Лео смотрит на свою мать, будто перед ним выступает

шаман из племени.

— У-у-у-у-у-у… — на этот раз звук издает Лола.

Лео замирает. Его глаза становятся огромными, а потом он начинает смеяться,

заваливаясь на спину. Я опираюсь руками на забор, не в силах остаться в стороне.

— Я боюсь спрашивать…