Искры осени - Л. В. Риверс
— Пап, можно вот эту? — Она подняла «Амари и Ночных Братьев» так, словно откопала клад.
Строгость на лице исчезла мгновенно; пробилась мягкая улыбка.
— Можно, букашка.
У кассы Лана бережно положила книгу, разглаживая обложку, будто та могла помяться. И, не удержавшись, потянулась к витрине со свечами. К стопке добавились две банки: «Тыквенный чай» и «Осенний лес».
Я улыбнулась.
— Превосходный выбор. Это хиты.
Мужчина посмотрел на свечи с откровенным подозрением.
— Свечи. В книжном.
Я приподняла бровь, потянувшись за крафтовой бумагой и веревкой.
— Говорите так, будто собираетесь выписать мне штраф.
Он слегка напряг челюсть и посмотрел своим прямым, деловым взглядом.
— Знаете, как быстро одна такая превратит место вроде этого в огненную ловушку?
Я на секунду растерялась, потом наклонила голову и улыбнулась, дразня.
— Вы всегда так напряженно относитесь к ароматическим свечам, или сегодня особый случай?
Ни тени улыбки. Голос спокойный, но тяжелый и опытный.
— Я пожарный. Я видел, что бывает, когда люди думают, что свечи безобидны. Одна ошибка, одна искра — и все это, — его рука обвела полки, — исчезает за минуты.
Серьезность в его тоне не резала, но имела вес. Вес ночей, о которых он не рассказывает. И вдруг я отчетливо заметила тонкий шрам на внутренней стороне его запястья, силу в руках, тишину в глазах. Легко представить его, тянущего тяжелые рукава, выбивающего двери, вытаскивающего людей в безопасность.
Рядом Лана выдала протяжный, театральный вздох и посмотрела на меня огромными извиняющимися глазами:
— Простите. Мой папа иногда полный зануда.
Тепло поднялось в груди, и я не удержалась от смеха.
— Учту.
Он одарил её взглядом наполовину строгим, наполовину снисходительным.
— Зануда или нет, но в твоей комнате свечей зажигать не будешь.
— Пааап, — простонала она и закатила глаза, будто слышала эту речь тысячу раз.
Я пододвинула пакет по прилавку, и мои пальцы коснулись его, когда он взял покупку.
— Не волнуйтесь, — сказала я тихо, улыбка сама тянула губы. — Обещаю, здесь ни одной без присмотра. Честное слово.
На удар сердца он встретил мой взгляд. В нем мелькнуло нечто неразгаданное — интенсивность, защищенность, может быть, и любопытство. Потом он откашлялся, распрямился и мягко положил ладонь Лане на плечо.
— Спасибо за помощь.
— Всегда пожалуйста. — Голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала.
Лана оглянулась на прощание, блеснула улыбкой и потянула папу к двери. Дверь закрылась за ними, и тишина снова вернулась в магазин.
Я опустилась в старое кресло у витринного окна, натянула кардиган поплотнее. Снаружи листья шуршали по булыжникам — яркие, беспечные. Внутри слышалось только тихое потрескивание пластинки на проигрывателе.
И, как всегда, память накрыла волной.
Они приходили как приливы — эти внезапные налеты прошлого. Я видела Марка, стоящего на кухне нашей бывшей квартиры: рукава закатаны после работы, но руки глубоко в карманах, словно грязной посуды в раковине не существовало. Словно не существовала я.
Я только что вернулась после десяти часов в рекламном агентстве — тело ломит от сидения за столом, мозг выжжен клиентами и дедлайнами. И все равно я ставила сумку и начинала готовить, потому что иначе не приготовит никто.
Он валился на диван, включал телевизор и твердил, что «слишком устал» после своей смены.
— Ты же знаешь, я зарабатываю больше, чем ты, — говорил он, стоило мне пожаловаться. — Я добытчик, Эмбер. Тебе бы радоваться.
Радоваться. Радоваться, черт возьми?
От одного слова до сих пор сводило живот.
В пижаме я — неряха. С макияжем — «наверное, пытаюсь кого-то впечатлить». Если молчу — сердитая. Если говорю — занудная. Не дай бог, не тот день цикла.
Будто я жила под микроскопом, который увеличивает только недостатки.
И я подыгрывала. Улыбалась, когда он хотел идти «в люди», смеялась вовремя, кивала женам его коллег, когда они смотрели на меня так, будто мне повезло. А когда хотела выйти сама или предлагала отпуск — это всегда было «пустая трата денег».
Так я сжималась. Каждый год — еще на чуть-чуть. Пока в зеркале меня не осталось.
Хуже всего было даже не бесконечное зудящее недовольство, не усталость быть и партнером, и домработницей, пока он сидел самодовольный перед матчем. Хуже всего, как он заставил меня сомневаться в собственной ценности.
Как за десять лет я ему поверила.
А потом пришел последний удар.
Это не я скрытничала. Это он. Сначала я нашла сообщения — приторные, нелепые, от которых мутило. Потом — чеки. А потом — правду, которую он уже не мог спрятать.
Спустя год я все еще выковыривала стеклышки из той раны.
Я прижала ладони к глазам, удерживая слезы. Дело было не в любви — боже упаси. Но горечь предательства не выветривалась. Бесила трата жизни на человека, который меня не видел.
Вот это и было худшим: быть невидимой для того, кто обещал любить. Тишина в магазине была тяжелой, я откинулась в кресле и уставилась в потолочные балки. Ненавидела, как легко прошлое липнет, как паутина, которую никак не вымести из углов.
И тут… тот мужчина из утра.
Не впервые за этот год незнакомец цеплял мой взгляд, но в нем было что-то, что встряхнуло меня сильнее, чем хотелось бы признавать. Да, ширина плеч… но дело не только в этом. В том, как он смотрел на Лану, когда она говорила. В этой мягкости. В этой преданности.
От этого глубоко внутри заныло. Потому что я знала — такие мужчины есть; просто со мной был не такой.
Неважно. Такие, как он, всегда заняты. Скорее всего, женат — из тех, кто приносит жене цветы просто так, кто утром ставит кофе на кухонный стол с поцелуем в щеку. Из тех, кто раз в год бронирует столик на её день рождения — без излишеств, но так, чтобы она знала: её есть за что праздновать.
Голос Марка раскромсал фантазию, как битое стекло. Мы уже не в том возрасте, Эмбер. Что нам праздновать? Эмбер. Эмбер…
Его тон — острый, презрительный — скрутил меня изнутри узлом.
— Эмбер!
Я моргнула, вздрогнув; звук преобразился. Это был уже не презрительный окрик Марка, а теплый, певучий голос одной из моих любимых постоянных клиенток.
— Кэрол? — Я выпрямилась в кресле, дверь как раз закрылась за ней.
Кэрол Уинтроп-Деверо-Беннет — полное имя, как целая генеалогическая роща и кусок социальной истории — семьдесят один, вдова и, пожалуй, одна из самых элегантных женщин, которых я видела. Серебристые волосы собраны в аккуратный пучок, на шее — шелковый платок, пальто в цвет небу за окном — хмурый осенний серый.
Но
