Пока не развели мосты - Анна Аникина
В день конкурса Бодровский не знал, куда себя деть. В жюри, оказывается, должна была быть Марина Евгеньевна — их новая англичанка. Совсем молоденькая девочка, только после пединститута. На неё у Бодровского имелись виды. Ну и что, что четыре года разница. Зато фигурка у неё — отпад. Бодровский никогда не был таким фанатом изучения иностранного языка, как в этот год. И вот теперь он должен был выглядеть перед ней круглым идиотом. Обидно, конечно. Но спор — дело святое.
В зале по случаю конкурса почти всё училище. Юра поправил китель перед выходом на сцену. Сгреб пятерней волосы назад. Его кидало то в жар, то в холод.
— Бодря, зеркало дать? — шептал Ветров.
— Иди на хрен, Ветер, без тебя тошно.
— Давай. Болеем за тебя, — похлопал Юрку по плечу Нестеров.
— Михаил Юрьевич Лермонтов, — торжественно начал вышедший на авансцену Бодровский, — "Белеет парус одинокий".
И сдуру глянул на жюри. Конечно, Марина там сидела. Разглядывала его. На блузке аж две расстегнутые пуговицы. Юрке бы надо стихотворение рассказывать, а у него взгляд залип на вырезе её блузки. Он нервно сглотнул.
— Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном? — выдал Юрка на одном дыхании и снова поднял глаза на Марину.
Она смотрела на сцену, но в этот момент ей что-то на ухо шептал капитан-лейтенант Самойлов, офицер-воспитатель первокурсников. Марина заулыбалась.
— Играют волны — ветер свищет,
И мачта гнется и скрыпит…
Увы! он счастия не ищет,
И не от счастия бежит! — выдавил из себя Бодровский, сцепив зубы.
Кулаки зачесались. Непонятно, было, кому из них Марина улыбается. Ему или Самойлову.
Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой… А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой! — финишировал наконец Бодровский под бурные аплодисменты старшего курса.
Всё заняло, как выяснилось не больше минуты, но Юрке казалось, что вечность. Ветров сразу пожал другу руку.
— А ты, оказывается, большой артист! — похвалил Бодровского взводный.
— Ветер, там Самойлов скоро Марине в декольте носом упадёт.
— Так вот чего ты такое лицо сделал в середине! — заржал Вадим, — Мы-то думали, ты парус лицом изображаешь, а там, оказывается, мексиканские страсти.
— Не смешно, Ветер!
— Без обид, эта Марина... Не тот сорт...
— Это как?
— Ну, не знаю, как объяснить.
— Не знаешь — молчи! Это, Ветер, потому, что тебя ещё не накрыло.
Вадим плечами пожал.
— Накрыло вон Захара. Он на свою Иришку дышать боится.
— Может, и боится, только целовались они вчера на остановке очень даже смело, — буркнул Бодровский.
Димка Захаров со своей Ирочкой были идеальной парой. О такой любви, вот чтоб с первого раза и навсегда, наверное, мечтают все девочки. Димыч ждал, когда им обоим исполнится восемнадцать, чтобы спокойно жениться уже наконец. Бодровский с Ветровым таких планов даже в голове не держали. Где они и где такие вот серьёзные отношения.
Глава 9
Ближе к весне и выпуску накрыло светлым чувством Ветрова. Слова друга про "не тот сорт" Бодровский ему возвращать не стал. А вдруг он всё-таки ошибается насчёт ветровской Татьяны. Девушка была яркая. И папа у неё не последний человек в училище. Сама высмотрела себе кавалера. А Вадим и поплыл.
У Юрки с Мариной Евгеньевной всё же выгорело, что весьма польстило самолюбию Бодровского. Но одним его самолюбием всё и закончилось.
— Юра, это неправильно, — шептала она ему, прижимаясь ещё крепче.
— Что именно, Марин? Мне, слава богу, восемнадцать уже есть. К тебе никаких претензий.
— Ты мой ученик.
— И сейчас?
— Юра-а-а-а, — Марина явно таяла рядом с ним. Одной рукой отталкивала, а другой притягивала.
Юрка от этой ситуации потерял сосредоточенность. К итоговым экзаменам еле собрал себя в кучу.
К их выпускному из Нахимовского Марина Евгеньевна благополучно собралась замуж за того самого капитан-лейтенанта Самойлова. Видно, одной Юркиной харизмы оказалось маловато. Звёзд на погонах у него ещё пять лет не будет, а тут аж по четыре на каждом погоне и тёплая должность в Питере, а не в далёком гарнизоне.
Ветров посмотрел многозначительно, но ума хватило промолчать, не то был шанс схлопотать от друга. А бил Бодровский сильно.
Первые годы учёбы Юрка думал, что вот получит диплом и отдаст его отцу, мол, держи, ты же хотел именно этого. Но на последних курсах ему самому стало ясно, что отец сделал это ради него. Да, не справился с пацаном сам. Да, это было жёстко — отдать в училище домашнего разбалованного мальчика. Но толк из него определено вышел. Диплом получился красного цвета. Не без помощи Ветрова, конечно. Но зато теперь можно было поступить в любое училище без экзаменов. Юрка, не сомневаясь, выбрал училище имени Фрунзе.
А вот Вадим подумывал о Калининграде, там была его бабушка и брат учился. Были мысли и о Владивостоке — на Тихом океане у Ветрова начинал служить отец.
И вот тут Юрка был даже благодарен Татьяне. Она тоже оказалась на той чаше весов, что "за" училище Фрунзе. И друг остался в Питере. Захаров выбрал училище связи, базирующееся в Петергофе. У него тоже своя флотская династия.
Лета между выпуском и поступлением у них почти не было. Буквально пара недель — и Бодровский с Ветровым снова в летнем палаточном лагере. Бывшим питонам (сокращение от "воспитанники") к комарам, железным койкам и холодной воде не привыкать. А вот ребятам, поступающим после школы, тяжеловато.
Пришлось до кучи немного вправить мозги абитуриентам, приехавшим с флота после срочной службы. Те были постарше и понаглее. Попробовали было подмять под себя бывшую школоту и собрать "дань" в виде домашней жратвы.
Нахимовцев поступало аж двадцать человек с последнего курса. Месилово вышло жёсткое. Конечно, за драку могли и с абитуры попереть. Ветров с Бодровским вообще были уже зачислены, только приказа не было.
Питонам потребовалось несколько минут, чтобы закатать в матрацы и макнуть в озере двух самых борзых флотских. Действовали слаженно и сплоченно. Остальные разбежались сами и при дознании молчали как рыбы.
Глава 10
В училище первые три курса — снова казарма. И новый ротный — мичман Сидорюк. Казалось, что их с нахимовским воспитателем Нестеровым на одном заводе выпустили. Очень похожие дюжие мужики около сорока. Учили пацанов уму-разуму.
