Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева
«Не засыпай», — сказала я себе. — «Ты не можешь заснуть. Ты должна…»
Должна что? Я не помнила. Мысли путались, перетекали одна в другую, теряли смысл, превращались в белый шум, такой же гулкий и тягучий, как звук мотора.
— Давление сто на шестьдесят, — услышала я другой голос. Мужской, низкий, спокойный. — Пульс учащённый, сто двадцать.
— Зрачки реагируют слабо, — ответила женщина. — Потеря сознания была, по словам подруги, минуты три-четыре.
— Кристина, — голос мужчины приблизился. Я почувствовала, как кто-то взял меня за руку. Пальцы были прохладными, уверенными, и это прикосновение почему-то удержало меня на грани, не давая провалиться в темноту окончательно. — Кристина, вы меня слышите?
Я попыталась ответить, но губы не слушались. Вместо слов получился только хрип, слабый, жалкий, почти беззвучный.
— Не засыпайте, — сказал он. Голос был низким, спокойным, без тени паники. Он звучал так, словно ничего страшного не происходит. Словно это обычный рабочий вечер, рутина, дело, к которому он привык за долгие годы. И это спокойствие передавалось мне, заставляло цепляться за сознание, не отпускать его. — Кристина, оставайтесь со мной. Мы уже подъезжаем.
Я слышала его голос, но не видела лица. Глаза не открывались, или я просто не могла сфокусировать взгляд? Я не знала. Я чувствовала только его пальцы на своём запястье, чувствовала, как машина замедляет ход, как поворачивает, как останавливается.
— Приехали, — сказал он. — Сейчас мы вас выгрузим. Всё будет хорошо.
Я хотела улыбнуться. Хотела показать, что я молодец, что я держусь, что я не сплю, как он просил. Но мышцы лица не слушались. Вместо улыбки, наверное, получилась гримаса — жалкая, искривлённая, полная боли и страха.
— Не пытайтесь, — сказал он, и мне показалось, что в его голосе мелькнула тень улыбки. — Расслабьтесь. Мы всё сделаем сами.
Задние двери скорой открылись, и в лицо ударил холод. Резкий, колючий, он смешался с запахом хлорки, лекарств и ещё чего-то больничного, стерильного, пугающего. Я почувствовала, как мои носилки выдвигаются, как чьи-то руки — много рук — подхватывают их, несут куда-то.
Свет. Даже сквозь закрытые веки он казался невыносимо ярким. Он проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь ту раскалённую сферу, что пульсировала в моей голове, и она пульсировала в такт, в такт, в такт.
— Приёмный покой, — услышала я чей-то голос. — Освободите проход!
Меня несли быстро, но ровно, без рывков. Я чувствовала, как носилки поворачивают, как въезжают в лифт или в дверь — я не понимала. Звуки смешались в один сплошной гул: шаги, голоса, писк какого-то оборудования, лязг металла.
— Перекладываем на кровать, — скомандовал тот же низкий голос. — Раз-два-три!
Меня переложили. Поверхность подо мной была жёсткой, холодной, пахло дезинфекцией и чем-то металлическим. Я попыталась открыть глаза, и на этот раз получилось. Но я ничего не увидела — только размытые пятна света, которые плыли перед глазами, расплывались, сливались в одно белое марево.
— Кристина, вы меня слышите? — голос был рядом, совсем близко. Я попыталась сфокусироваться на нём, но не могла. Вместо лица я видела только белое пятно, размытое, нечёткое, без черт. — Смотрите на меня. Не закрывайте глаза.
Я смотрела. Я смотрела на это белое пятно, которое, наверное, было лицом врача, и пыталась не моргать, не закрывать глаза, не проваливаться в ту тёплую, манящую темноту, что ждала за гранью сознания.
— Зрачки расширены, — сказал кто-то рядом. — Реакция на свет замедленная.
— Сотрясение средней степени, — ответил тот же низкий голос. — Возможна лёгкая внутричерепная гематома. Сделаем КТ.
КТ. Компьютерная томография. Я знала, что это такое. Я смотрела сериалы. Там всегда так: пациента везут в большую белую трубу, и он лежит там, а вокруг что-то крутится, жужжит, и потом врачи смотрят на чёрно-белые снимки и говорят умные слова.
Я никогда не думала, что окажусь на месте этого пациента.
— Кристина, — голос врача снова пробился сквозь шум в ушах. — Не засыпайте. Сейчас мы сделаем укол, станет легче.
Я почувствовала укол в руку — острый, быстрый, почти безболезненный на фоне того, что творилось в голове. Потом в вену вошла капельница — холодная, непривычная, я чувствовала, как жидкость растекается по вене, поднимается вверх по руке.
— Давление поднимается, — сказал кто-то. — Сто двадцать на семьдесят.
— Хорошо, — ответил врач. — Кристина, вы меня слышите?
Я попыталась кивнуть, но голова снова отозвалась болью. Вместо этого я просто сжала его пальцы — те, что всё ещё держали мою руку. Сжала слабо, едва ощутимо, надеясь, что он поймёт.
— Слышу, — прошептала я. Или только подумала, что прошептала. Я не была уверена.
— Отлично, — сказал он. И мне показалось, что он улыбнулся. Я не видела его лица, но голос стал мягче, теплее. — Вы молодец. Держитесь.
Я хотела сказать что-то ещё. Спросить про Ольгу. Спросить про аэропорт. Спросить, успели ли подруги на рейс. Но слова не складывались, мысли путались, и всё, что я могла, — это держаться за его руку, за этот якорь в белом шуме, который постепенно затягивал меня.
— Не засыпайте, — снова сказал он. — Кристина, не засыпайте. Мы сейчас отвезём вас на КТ, потом в палату. Вам нужно оставаться в сознании.
Я боролась. Я правда боролась. Но темнота была сильнее. Она подкрадывалась с краёв сознания, сужая поле зрения, превращая белое марево в маленькое пятнышко света, которое становилось всё меньше, меньше, меньше…
— Кристина! — голос врача донёсся откуда-то издалека. — Не засыпайте!
Я попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался только вздох — долгий, прерывистый, похожий на тот, что издают люди, когда проваливаются в сон после бессонной ночи.
«Простите», — подумала я. — «Я не могу больше».
И провалилась в темноту.
* * *
Темнота не была пустой.
В ней были обрывки воспоминаний, которые всплывали, как пузырьки воздуха в воде, лопались и исчезали, оставляя после себя только смутное ощущение тревоги.
Кафе. Аромат кофе и корицы. Смех Леры, звонкий, заливистый, заставляющий улыбаться даже тогда, когда не хочется.
— Я бы с удовольствием дома осталась.
— Кто бы сомневался. Тебя вечно никуда не вытащишь.
Я видела своё лицо в зеркале напротив. Губы надуты, брови сдвинуты. Я изображаю обиду, но внутри уже соглашаюсь. Я всегда соглашаюсь, когда они так смотрят — с надеждой, с предвкушением, с верой в то, что этот Новый год будет особенным.
— За новогоднее приключение!
Звон чашек. Шесть пар глаз, горящих предвкушением. Шесть улыбок. Шесть историй, которые мы собирались написать вместе.
А теперь?
Теперь я здесь.
