Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова
– Представляете, я к лошадям вернулся. Вы-то в курсе, как меня помотало, кого я только не лечил. Так ведь это Сашка меня в детстве в конюшню забросил. И через… страшно сказать, сколько лет я в нее вернулся. К той самой Анне Михалне, которая меня учила азам коневодства. Она фанат своего дела! Так вот, я понял, что Полине нужно познакомиться с нашим лошадиным хозяйством. Оно ее умиротворит, успокоит волны мятежные. Иппотерапия, понимаешь ли! Я мечтал о женщине, которая любит животных и понимает, что… – тут Юлик со значением кивнул в мою сторону, – что можно полюбить и чужого ребенка. Которая не будет недовольно коситься на мою дружбу с плешками. Это я дурачусь и называю своих племянников разными смешными словами, когда они бузят, – плешки, плюхи, оплеухи, орясинки…
– Вы с Полли уже детей обсудили? Юлик, это серьезно! – отозвалась я как можно уважительнее к забрезжившему на горизонте союзу.
– Не забудьте заранее обсудить размер алиментов! – не преминул съязвить Алешенька.
– О, мы даже тему суррогатного материнства затронули! – парировал Юлик.
«Боже, вот дурында эта Полли! Никак не успокоится!» – пронеслось у меня в голове.
– Юлик, не обращай внимания на эти причуды! Ты ведь уже понял, что Полли у нас дама фантазийная…
– Да ничего страшного! Я сразу ей объяснил, что наука семимильными шагами движется к решению этой проблемы. Еще лет двадцать – и не нужны будут никакие сурмамы. Младенцев будут выращивать в искусственных матках.
– Ты про наноинкубатор? Я правильно думаю – будут такие штуки, соединенные с организмом матери, типа накладного живота, а там внутри зреет ребенок, да?
– Я смотрю, это ты у нас фантазийная дама! Не представляю точно, как это все будет. Но проще, конечно, сделать по принципу обычного инкубатора. Соединение с организмом матери – это гуманно и физиологично, но как это технически осуществить? Хотя… тема интересная.
– Слушай, Юл, ты такой ответственный и заботливый… Почему ты растишь детей сестры? А не своих, например…
Алеша залпом задал вопрос, тревоживший нас долгие годы. А так разумно урезонивал меня раньше: дескать, это не наше дело и мы никогда не полезем в личное! Видно, раз пошла такая пьянка… Задал и тут же начал извиняться. Но назад пути уже не было.
Юлик беззащитно улыбнулся и попросил еще чаю. На мои заверения, что он может ничего не рассказывать, если не хочет, он развел руками.
– А смысл тогда какой был в этой спонтанности? Когда еще вот так соберемся… Может, это последний раз. Да нет же, я без трагедии! Я о неповторимости момента. Трагедь я от себя всю жизнь отталкиваю… после Саши. Так страшно было дома в те годы! Помню, как мне мучительно не хватало его выдумок и балдежа, и я звал его про себя: давай быстрее приезжай, тут такой мрак! А потом вспоминал – ах да, этот мрак как раз из-за того, что он больше никогда не приедет. Так вот, отвечая на ваш вопрос: в тот момент я испытал одно очень некрасивое и жестокое чувство. Я подумал: пусть бы лучше младшая сестра умерла, а не брат. Она же тогда была для меня совершенно бесполезной! Потом мне стало обжигающе, невыносимо стыдно за свою мыслишку. А позже Света заболела, и серьезно. Мучительно выкарабкивалась. И тогда рефлексирующий отрок, то есть я, решил взять вину за эту болезнь на себя. Видимо, пожизненно. А потом, если вкратце… Света рано вышла замуж, но муж оказался полным козлом и бросил ее с двумя детьми. Ушел к подруге. И я… постепенно стал папой! Как там сказал Жванецкий? «Одно неосторожное движение – и ты уже отец». В моем случае было много неосторожных движений. Отцовские чувства, выросшие из вины и потери. Мой вариант «Нетерпения сердца» Стефана Цвейга. Было время, когда я считал себя недостойным обрести свою семью. А было время, когда я считал себя обязанным усыновить сироту. Было много чего. Но теперь я словно получил отпущение грехов. И Сашка с твоей помощью прислал мне Аполлинарию.
– Юлик… – растроганно вздохнул Алеша. – И почему чем лучше человек, тем горше судьба?
– Друзья мои, я исповедался вам не для причитаний, а чтобы вы знали: моя линия жизни достаточно крива и причудлива, чтобы понять кривизну любой другой жизни. Я всегда готов вас выслушать.
– Знаем, знаем! И надеюсь, ты помнишь, что это незыблемо-взаимно! Кстати, почему ты Юл? Почему брат так тебя называл?
– Меня побрили наголо в шесть лет. И Саша сказал, что я теперь Юл Бриннер из «Великолепной семерки». Ну, культовый такой фильм шестидесятых годов, теперь, наверное, помнят одни старики. Юл там бритый под ноль. Саша любил раздавать роли. Любил играть во что-нибудь. Он всегда был в состоянии игры. Все свои двадцать пять лет.
Юлик уехал, а мы еще долго перемалывали кости. Кому? Да всем, точнее, всему. Строили предположения. Вспоминали, что Полли не жалует толстых (итальянец!) и может обидеть нашего друга. Алеша напирал на то, что она не годится в жены, потому что у нее диагноз, и что романтические наваждения Юлика скоро пройдут, а что останется? Я говорила, что с таким посылом можно забраковать любой союз. И что все сумасшедшие в какой-то мере. Абсолютное психическое здоровье – миф. Да и как кстати тут Юликовы лошади с их целительным воздействием! И вообще – почему нельзя просто обрадоваться сквозь все сомнения и страхи? Вдруг случится счастье у двух хороших людей?
«Почему все должно быть так сложно?»
Нас прервал звонок Юлика из электрички:
– Я нашел в твоих сообщениях какой-то Митин отрывок. Из его заметок. Своевременное напутствие мне. Знаешь, я кое-что не досказал тебе. Вы познакомились с Аполлинарией благодаря Митиному конкурсу. А сблизились с ней благодаря тому мальчику, Боре. Она мне много о нем рассказывала… И получается, что Митя и Боря тоже привели ко мне Полли. Не только братик мой. Вот какая многоходовочка. Ты чувствуешь смысл?
Да, я чувствовала смысл. И я помнила этот Митин отрывок, найденный в его телефоне, он всегда у меня под рукой:
«Если ты что-то забыл – этого не было, если что-то помнишь, то не важно, было ли это на самом деле. Одни и те же люди в разные промежутки времени разные. Особенно если они хотят кому-то понравиться, и этот желанный уже заметил какую-то черту в человеке, похвалив ее. И
