Искры осени - Л. В. Риверс
— Половину? — Дин приподнял бровь. — Никогда половину. Это была очень разумная треть. Спроси маму. Она вела учет.
Лана хихикнула и пододвинула миску с картофельным пюре к Дину.
— Хочешь моего, пап? Чтобы тетя Сара перестала тебя позорить перед твоей девушкой?
Дин сделал вид, что задумался.
— Нет, я просто потерплю позор. Это закаляет характер.
Джейкоб уставился на свою тарелку, потом на тарелку Софи.
— Почему у нее индейки больше, чем у меня?
— У нее столько же, — не поднимая глаз, ответила Софи.
— Нет.
— Джейкоб, — предупредила Сара, — не начинай за столом сравнительную науку о птицах. Если останешься голодным — возьмешь добавку.
Он просиял.
— Значит, сладкого картофеля можно сейчас?
— Индейка сейчас, — сказал Эндрю. — Сладкий картофель потом.
— Переговоры продолжаются, — проворчал Джейкоб, и за столом раздался смех.
Через лен и низкие цветы Дин поймал мой взгляд. Свет свечей золотил его скулы, смягчал шрам на брови, который я уже знала на ощупь. Он выглядел каким-то особенно спокойным — плечи расслаблены, рот тронут мягкой линией, человек, уверенно стоящий на своем домашнем пятачке. Он едва заметно наклонил голову. Жар поднялся к горлу, и я опустила глаза на тарелку, улыбаясь в бокал, как подросток.
— Ну что, Эмбер, — сказал отец Дина, когда первый наплыв раздачи блюд улегся, — твой книжный. Как прошел год в этом городке, который пахнет листьями и печеными сладостями?
— Лучше, чем я ожидала, — ответила я. — И труднее в тех местах, где не ждала. Дождь украл у меня покупателей на неделю. Хэллоуинская вечеринка спасла месяц. Людям нравится место, куда можно прийти и поговорить об историях. А мне нравится быть той, кто слушает.
— Малый бизнес — честная работа, — сказал он. — В конце дня можно посмотреть ему в глаза. Если когда-нибудь захочешь очень скучную беседу про таблицы и налоговые вычеты — я твой человек.
— Не испугай ее, — рассмеялась Сара. — Дай сперва доесть индейку.
— Я не пугаюсь, — сказала я, встретив его взгляд. — Помощь мне пригодится. Единственное, что страшнее пустого вторника, — это электронная таблица с формулой, которую писала не я.
— Значит, мы союзники, — произнес он и чуть приподнял бокал.
Разговор разошелся и переплелся, как это бывает за хорошими столами. Эндрю рассказывал, как из-за путаницы с доставкой у цветочного магазина оказался тротуар, заваленный эвкалиптом по щиколотку. Сара подтрунивала над Дином про ту историю, когда он пытался заплести Лане косы к школьной фотографии, и в итоге получилось три каната, борющихся за территорию. Дин возражал, что ребенок не сидел спокойно, а волосы отказывались сотрудничать. Лана объявила, что все будущие косы будет делать тетя Сара, а папе лучше оставаться при блинчиках. Джейкоб спросил, спасают ли пожарные когда-нибудь индеек. Софи пояснила, что индейки так не работают. Отец Дина вспомнил, как Дин пытался научить очень старую семейную собаку приносить определенные садовые инструменты, и та в знак протеста ушла на пенсию под обеденный стол.
Я смотрела на них с ощущением чуда, будто меня пригласили в историю, начавшуюся задолго до меня. Звон приборов, гул перепутанных голосов, легкий ритм людей, которые знают острые углы друг друга и все равно выбирают быть вместе. Каждые пару минут я искала глазами Дина и всякий раз находила, что он уже смотрит на меня. Это было похоже на тайный сигнал через стол, видимый только нам двоим.
Когда блюда почти опустели и из соусника выскребли последние следы подливки, Сара появилась с кофе и пирогами. Тыквенный, яблочный и один с пеканом — блестел, как темное стекло. Она шлепнула на кусок Джейкоба такую шапку взбитых сливок, что у того глаза стали круглыми, а потом выровняла облака на остальных тарелках, чтобы никто не мог заявить о несправедливости.
— Помните, как Дин попытался испечь пирог с пеканом и трижды включил пожарную сигнализацию, — сказала Сара, усаживаясь рядом со мной со своей порцией.
— В мое оправдание пеканы горят. Конструктивный просчет.
— В твое оправдание, — ответила Сара, — ты просто забыл, что в духовке стоит пирог, пока ремонтировал мусоропровод, который сломал тем же днем.
Отец Дина пригубил кофе, глаза лукаво блеснули.
— Зато мусоропровод заработал. Мы наградили его покупным пирогом и лекцией.
— Которую я до сих пор помню, — сказал Дин. — Никогда не оставляй без присмотра то, что любишь.
Тогда отец взглянул на меня — мягко, бережно. Моя вилка замерла на полпути ко рту. Я снова ощутила жар в горле и занялась взбитыми сливками, делая вид, что не понимаю.
После десерта дети потянулись в гостиную — их звали игра и тихое обещание пледов. Разговор стих, кофе остывал, свечи догорели ниже. Сара привалилась к плечу Эндрю с удовлетворенным вздохом. Отец Дина рассказал мне о первой книге, в которую влюбился: затертой детективной повести, принадлежавшей его отцу, — страницы смягчены временем и пальцами. Я рассказала ему о кухне моей бабушки и о том, что истории поднимаются от плиты так же верно, как пар.
Рука Дина нашла мое колено под столом. Его большой палец чертил спокойный круг по ткани платья. Тихо, ровно, уверенно. Я положила ладонь поверх его руки, не глядя, и почувствовала, как последний узел в душе развязался.
Дом и правда казался реальным местом. Он пах шалфеем, сахаром и кофе. Звучал детским смехом, добродушным возмущением сестры и папиными плохими шутками. Выглядел как мужчина напротив, у которого, казалось, никогда не заканчиваются способы выбирать меня.
Когда мы поднялись помогать с уборкой, Сара задержала меня за рукав. Ее улыбка была мягкой, усталой и… благодарной.
— Спасибо, что пришла, — сказала она просто, и у меня защипало глаза. — Он счастлив. Я вижу.
— Я тоже, — ответила я и поняла, что это правда.
На кухне мы складывали тарелки, пускали теплую воду, передавали друг другу посуду. Из дверного проема я видела Дина на ковре с Джейкобом — он показывал, как освободить металлическое кольцо из невозможной головоломки, смеялся легко, запрокинув голову. Лана сидела, свернувшись клубочком рядом с дедом; из книги, которую она настояла взять с собой, выглядывала новая закладка. Софи уже вывела на первой странице блокнота всплеск цвета — абстрактное буйство осени.
Я задержалась, сжав в руках полотенце, и позволила моменту осесть во мне. Он был не острым и не мимолетным, а медленным и ровным, как тепло, просачивающееся в кости. В комнате пахло корицей и мылом — тем запахом, который кажется домом, даже если ты годами его искала. За окнами уже стемнело, стекла ловили наши отражения и держали их, как память,
