Искры осени - Л. В. Риверс
Она подняла голову, заметила меня и её лицо озарилось улыбкой.
— Папа!
Эта улыбка — чёрт, она убивает меня каждый раз.
— Спускайся, — сказал я, поднимая коробку. — Принёс твою любимую.
Она вскочила с кровати, отбросив книгу, и почти слетела вниз по лестнице раньше меня. За столом она распахнула крышку коробки, как будто это было рождественское утро.
— Двойная пепперони. Да! — Она схватила кусок, и сыр потянулся тонкими нитями, а соус уже капал на тарелку.
Я сел напротив, взял себе кусок, и какое-то время единственными звуками в доме были чавканье и тихий скрип старых стен, оседающих вокруг нас.
А потом она заговорила — как всегда, бурным потоком, вываливая между укусами всю школьную хронику дня. Кто в кого влюбился, кто получил замечание за записки, как их учитель по математике пришёл в разных носках и как чей-то старший брат был отстранён от занятий за то, что ради шутки включил пожарную сигнализацию.
Её руки размахивали в воздухе, глаза блестели, голос бежал быстрее, чем мысли.
А я просто откинулся на спинку стула, слушал, кивал и делал вид, что каждое слово — самая важная новость на свете.
Потому что для неё это и правда так.
А для меня её смех — лучшее, что может быть вместо любой тишины.
— Пап, — сказала Лана, вытирая рот салфеткой, оставив на подбородке крошечное пятнышко соуса, — а как твой день? Что-нибудь… захватывающее?
Я замешкался, откинулся чуть дальше. «Захватывающее» — не то слово, которое я бы выбрал. Дым. Жар. Мужчина, прижавший к себе собаку, как ребёнка. Но это не те детали, что она должна носить в себе.
— Занятой, — сказал я вместо этого, ровным голосом. — Пару вызовов. Всё под контролем.
Её брови едва заметно сошлись — я знал, она пытается читать между строк. Она всегда так делает.
— Но ты в порядке? — спросила она уже тише.
Грудь сжало. Она потеряла мать, даже не успев понять, что значит её иметь. Да чёрта с два я позволю ей расти с ещё одним страхом — страхом потерять и меня.
— Да, букашка, — сказал я, протянув руку и легко коснулся кончика её носа. — Со мной всё хорошо. Всегда хорошо.
Она снова улыбнулась, но я заметил, как аккуратно убрала эту уверенность внутрь, словно пряча её про запас.
Когда тарелки опустели, а коробка превратилась в жирный картон, я встал, чтобы выбросить её. И тут заметил на кухонной стойке бумажный пакет. Рядом лежала сложенная листовка — оранжевая, с чёрным, с улыбающейся тыквой на обложке.
— Что это? — спросил я, подняв её.
— А… — Лана потянулась за стаканом, стараясь звучать небрежно. — Это было в пакете из книжного. Какое-то мероприятие для детей к Хэллоуину.
Я быстро пробежал глазами — конкурс костюмов, игры, сладости, книжные призы. Для детей до четырнадцати.
— Звучит весело, — сказал я, кладя листовку обратно на стойку. — Тебе стоит сходить.
Её глаза чуть сузились, подозрительно.
— Почему?
— Потому что, — ответил я как можно спокойнее, — будет полезно познакомиться с другими ребятами, которые тоже любят книги. В школе у тебя есть друзья, но это… это другое. Эти дети поймут тебя. Ну и… — я постучал пальцем по строчке внизу листовки. — Призы за лучшие костюмы. Ты могла бы всё выиграть подчистую.
Она рассмеялась и покачала головой.
— Ты такой папа.
— Виновен.
Я не стал озвучивать другую мысль — тихую, спрятанную глубоко. Что я бы совсем не возражал снова заглянуть в тот книжный.
Корица в воздухе. Полки. Тёплое, мягкое освещение.
И женщину за прилавком, которая смотрела на меня так, будто я — не просто ещё один мужчина, сожжённый жизнью дотла.
Глава 3
Эмбер
Мои воскресные утра всегда принадлежали фермерскому рынку.
Я натянула вязаную шапку пониже на уши — утренний туман лип к пальто сырой прохладой. Улицы были тихие, булыжники блестели от влаги, и на редкость мне не хотелось спешить. Одно из лучших преимуществ жизни здесь — мне больше не нужна машина.
В городе, с Марком, я ездила повсюду — в офис, за продуктами, по бесконечным делам, но, уезжая, продала машину. Каждая копейка ушла на открытие книжного. Моего нового начала. А здесь, в этом городке, я могла дойти пешком почти до всего, что имело значение. Когда не могла, или когда погода становилась совсем неласковой, всегда был маленький автобус, ходящий по кругу каждый час.
Рынок раскинулся на площади, как пестрое лоскутное одеяло из запахов и красок. Деревянные прилавки с тыквами и кабачками, пирамиды глянцевых яблок, банки меда, ловящие бледный утренний свет. В воздухе стоял густой аромат свежего хлеба и пряного сидра, голоса звали, смех плыл между рядами. Где-то в стороне играл скрипач — его футляр был открыт для монет, а быстрые ноты взлетали в утренний туман.
Я остановилась у прилавка с корнеплодами, выбрала пучок моркови, еще покрытой землей. В корзину отправился и круглый хлеб, и кусок выдержанного чеддера, и баночка лугового меда.
— Лучшие яблоки этого сезона! — крикнула мне женщина, подняв алое яблоко, словно драгоценность. — Эй, книжная девочка! Ну же, попробуй!
Я тихо рассмеялась, покачала головой и помахала ей рукой. «Книжная девочка». Пожалуй, подходяще.
С шапкой, натянутой на волосы, запотевшими от холода очками и ненакрашенным лицом я, наверное, выглядела моложе, чем была на самом деле. Почти как в те летние каникулы, что я проводила здесь ребенком, бегая по этим же улицам с коленями в травяных пятнах.
То время в доме бабушки — выпечка печенья на старой кухне, наблюдение за тем, как она готовила, не заглядывая в рецепты. В пятнадцать мне казалось, что это больше не «круто», что мир за пределами этого сонного городка предлагает куда больше.
Боже, как же я скучала по тем дням.
Мысль кольнула неожиданно остро, грудь сжалась. Сердце пропустило удар. Я скучала по ней.
Я остановилась у цветочного прилавка — ведра ломились от бархатцев, хризантем, астр. Провела пальцами по пышным золотистым хризантемам и положила их в корзину. По пути домой я загляну к её могиле. Оставлю цветы — просто чтобы сказать, что я всё ещё здесь. Всё ещё помню.
Когда я потянулась за кошельком, чей-то голос прорезал туман моих мыслей:
— Женщины не должны покупать себе цветы.
Я
