Антагонизм - Натали Ният
— Им ты нужна как прислуга, — говорила она бабуле, — как козёл отпущения. Таська знает, что у тебя остались денежки от квартиры, не все ещё потратили. Вот и бесится! Да ещё и на пенсию твою мылится.
— Не дождётся, — возмущается на это бабуля сквозь слёзы, — я и так им и дом купила, и ещё на первое время выделила. Ольга, я же им полсвиньи купила, пять мешков картошки, полный погреб овощей. Чтоб ни в чём не нуждалась невестка. А Андрюше? Таська же ему и платка носового не купила, а её мать три пелёнки подарила. А сёстры вообще ничего.
— Да я знаю всё! Чего ты мне тут рассказываешь? Я что, не вижу, что ли? Ты как кобыла перед ней пляшешь из последних сил, а она хоть бы словечко благодарности в ответ.
— И не говори, эх, не дождёшься!
— Хотя ты сама, дура, виновата! — погрозила пальцем тётя Оля. — Я тебе сто раз же сказала: купи себе отдельное жильё, хоть маленький домик, но пусть лично твой будет. И им бы взяла тоже. Денег бы хватило. Нет, ты же сама захотела такой домяра: на тебе сарай огромный, на тебе баню, на тебе огород, что там ещё три дома можно построить. «Пусть живёт Тасенька хорошо с Вадимом!» — не твои слова? Теперь пусть Тасенька ноги об тебя вытирает! Сволочь тупоголовая!
«Хм, — подумала я про себя, услышав этот разговор, — Тася совсем не тупоголовая, если ей удалось провернуть такое».
— Давай мозги не делай, иди ко мне жить. Вон в той маленькой комнатке поселю тебя.
— Ольга, это невозможно, как я уйду?
— Дура ты, дура! Как ты уйдёшь, спрашиваешь? — разозлилась тётя Оля. — Я тебе скажу как: вперёд ногами!
Тётя Оля не только настраивала бабулю, но и заступалась за неё перед Тасей и Вадимом. И от этого и без того ужасная ситуация становилась ещё ужаснее.
— Ты крыса толстожопая, прекрати на неё орать! — говорила в таких случаях тётя Оля. — Ты ей ноги должна целовать, а ты, поганка гнилая, смеешь свой рот открывать?
— Заткнись! — орала в ответ Тася. — Убирайся отсюда, чтоб твоей ноги здесь не было!
— Это не твой дом, поняла? Я к своей подруге пришла. Ты здесь никто, тварь, а не человек.
Поорав вволю, тётя Оля потом уходила к себе с гордо поднятой головой, сказав на прощание бабуле:
— Пойдёшь со мной? Тебя здесь за человека не считает никто!
Бабуля, замявшись, чувствовала себя в этот момент ужасно. И тихонечко помотав головой, что означало «Нет», смотрела виновато на тётю Олю.
— Ну как знаешь, в любой момент приходи ко мне. Пусть эта сука, — кивала она в сторону Таси, — подавится всем!
Если раньше моя бабуля, по словам мамочки, еще пыталась держать лицо, сглаживать происходящее не только здесь, но и в Уцике, хотя здесь особенно, то теперь, как мне думается, ей стало не до этого. Даже для того, чтобы сглаживать или недоговаривать что-то, человеку нужны силы, эмоциональные в том числе. А у бабули их оставалось очень мало. Да и оставались ли?
Но в этой ситуации я была бессильна что-либо изменить. Сначала я, как могла, утешала бабулю, потом пыталась поговорить с Тасей по-хорошему. Но кончалось это тем, что Тася начинала плакать и жаловаться мне на свою нелегкую жизнь.
— Линда, ты только посмотри, что они с твоей матерью сделали, во что ее превратили. А со мной так не получается. И не получится! Сколько я с ними намучалась! Ты же слышала, что мне сегодня твой дядя сказал: «Убирайся к своим». И все молчали, только и ждут, что я отсюда побегу, сверкая пятками. До сумасшедшего дома меня хотят довести.
— Ну, я думаю, что они не хотят ругаться.
— Это они-то? Поверь мне, что хотят. Они всю жизнь привыкли собачиться между собой, они по-другому просто не понимают. Помнишь, в Уцике, как они все меня упрашивали: «Роди маленького, мы на руках тебя будем таскать». И что? Вот нате вам маленького, а они даже и не подходят к нему теперь. Все я сама тащу на своем горбу. Теперь эта сучка сюда еще впёрлась, — Тася имеет в виду Лидкину маму, — явилась, краса ненаглядная! Я знаю, чего она хочет: у матери деньги остались, вот она и хочет ее выпотрошить как карася. Пока последний рубль не загробастает, не успокоится, зубы ей все заговаривает, а потом сама же и вышвырнет ее на улицу.
Честно говоря, не знаю, что и думать. Послушаешь тетю Олю — вроде она права. Послушаешь Тасю — она тоже может быть правой.
— Тася, но бабуля, она такая похудевшая. У нее давление.
— Я знаю, я ей сто раз об этом говорила. Говорю: «Сядьте и сидите, лягте и поспите, не надо ничего делать». Нет же, она хвать лопату — и идет снег чистить. Смотрю из окна, как она пыхтит, выбегаю, злюсь на нее. «Оставьте, — говорю ей, — лопату к чертовой матери!» Она чуть ли не в драку: «Нет, буду чистить!» И так во всем.
Или вот на днях: ей надо было на почту, письмо отправить что ли. Говорю: «Подождите, Вадим приедет, отвезет вас». У нее же давление ночью подскочило. Сначала она сказала: «Хорошо». Ну, я в сарай пошла, чистить. Вадим приезжает: «Где мать?» Говорю: «В спальне, наверное». Глянь — а ее и след простыл. Он сразу в машину и скорей на почту. Ну, конечно, она там. И Ольга эта там, тут как тут, уже давай орать при всех на Вадима. Он на нее, сцепились людям на потеху. А мать потом стоит там в сторонке и плачет. Ну, конечно, люди думают, что мы ее тут гробим. Я бы тоже так подумала. И знаешь, Линда, что я злюсь? Вот даже на почте: хорошо, сын за тобой приехал, скажи мол: «Ольга, ты не права в этом, не надо ругаться». Нет же, молчит и вид делает такое жалостливый. Нарочно что ли? Не понимаю.
Приеду домой, расскажу обо всем маме, не хочу говорить об этом по телефону.
