Социалистическая традиция в литературе США - Борис Александрович Гиленсон

Б. А. ГИЛЕНСОН

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

В ЛИТЕРАТУРЕ США

*

Ответственный редактор

доктор филологических наук

А. С. РОММ

© Издательство «Наука», 1975 г.

ВВЕДЕНИЕ

Социалистическая традиция в литературе США. На первый взгляд выдвижение такой темы может показаться неправомерным или надуманным. Ведь речь идет о стране с глубоко укоренившимися буржуазными традициями и устоями, стране, о которой еще в 1890 г. Ф. Энгельс писал: «…Америка в общественном отношении… является оплотом того, что филистер называет «индивидуализмом»{1}.

И тем не менее подобная постановка проблемы не только возможна, но и необходима. Она диктуется спецификой исторического пути, пройденного США, отмечающими двухсотлетие существования. Диктуется особенностями ее духовной жизни, культуры и искусства. И здесь широкий исторический аспект позволяет проследить две тенденции, две традиции, во многом полярные, нашедшие свое отражение в литературе.

Одна из них питалась верой в «американскую исключительность», в особый характер американского пути, в то, что в условиях буржуазной демократии могут быть реализованы высокие, вдохновленные просветительством идеалы «отцов-основателей», зафиксированные в конституции, Декларации независимости и Билле о правах, идеалы свободы, равенства и счастья. Эта вера, при всей своей устойчивости и притягательности, была в конце концов буржуазной иллюзией, великим американским мифом, как ее стали позднее называть.

Другая традиция была связана с поисками иного, некапиталистического, пути для Америки, пути, обеспечивающего создание общества подлинной, а не мнимой социальной справедливости.

Эти две традиции, две тенденции формировались в конкретно-исторических условиях.

Когда первые переселенцы из Европы, спасаясь от религиозных гонений, приплывали в Америку, они вдохновлялись заманчивой картиной «земли обетованной». Америка была Новым Светом, континентом щедрых, неосвоенных богатств, неким Эдемом, «страной свободных и смелых», счастливо избавленной от феодальных пережитков Старого Света. Война за независимость, принесшая свободу колониям, казалось, открыла перед Америкой самые радужные перспективы.

Эти оптимистические надежды были особенно сильны в первые десятилетия XIX в.: Джефферсон уповал на содружество небогатых фермеров на свободных землях, Линкольн воплощал героику аболиционистской эпохи. Правда, в Америке сохранялось рабство, а капиталистический прогресс сопровождался безжалостным истреблением коренного населения континента — индейцев. Но иллюзии относительно американской исключительности были еще живучими.

Именно в это время возник термин «американская мечта». Он достаточно широк, весьма расплывчат в своих границах, но прочно вошел в критическую, философскую и историческую литературу. Джеймс Траслоу Адамс в книге «Американский эпос» (1931) так, например, объясняет этот термин: «…американская мечта — это мечта о стране, в которой перед каждым человеком открываются возможности, соответствующие его способностям и заслугам»{2}. В этом обществе якобы достигается полное равенство и стираются социальные градации, каждый свободнорожденный американец может заработать миллионы и стать президентом. «Американская мечта» — это символ высших возможностей, которые дает личности буржуазно-демократическая система.

Что же касается «массового» американца, не склонного к философской абстракции, то для него «американская мечта» просто явилась синонимом престижности, богатства, материального преуспеяния, того, что в США именуют словом «успех». Апологетика бизнеса, предприимчивости, деловой инициативы проникла в литературу, вызвав к жизни специфический для Америки жанр — деловую повесть. «Никакая другая страна не могла бы произвести на свет Хорейшио Олджера», — пишет прогрессивный публицист Гилберт Грин{3}, имея в виду популярнейшего в конце XIX в. автора, одного из первых поставщиков «массового чтива», буквально заворожившего миллионы своих соотечественников, особенно юных, сентиментальными сюжетами о бедном подростке, обычно рассыльном или чистильщике сапог, который в силу врожденной добродетели и трудолюбия становился богатым. Уже тогда массовая беллетристика начала специализироваться на «житиях» миллионеров, воротил бизнеса, предлагая читателям их идеализированные имиджи. Восхождение к вершинам успеха, удачливость, «сладкая жизнь» этих людей призваны были иллюстрировать американские возможности.

Однако по мере исторического развития американского общества выходили на поверхность и углублялись присущие ему противоречия, заложенные в самой природе частнособственнических отношений. А вместе с этим процессом блекла, утрачивала свою притягательную силу, превращалась в иллюзию и «американская мечта».

Это стало особенно очевидным после гражданской войны (1861–1865). Наступил «позолоченный век», рай для нуворишей и спекулянтов. Рожденная «пионерской» эпохой идея свободного развития личности в обществе свободной конкуренции оказалась несостоятельной в условиях стремительного роста трестов и монополий. В конце века стало ясно, что власть в стране забирает плутократия. Государство выполняет волю не народа, а сильных мира. Испано-американская война 1898 г., захватническая по своей сущности, означала вступление страны в империалистическую стадию. Война нанесла удар по «последним могиканам буржуазной демократии».

Наиболее дальновидные американцы ощущали: со страной случилось что-то непоправимое. Уильям Дин Хоуэллс писал о перерождении республики в плутократию, Марк Твен — о «новой монархии» денежных королей и баронов, Джек Лондон — о террористической «железной пяте» монополий.

А «американская мечта»? По мере того как принципы джефферсоновско-линкольновской демократии подвергались искажению, она все в большей мере приспосабливалась для целей идеологического камуфляжа. Аккумулированные в ней высокие лозунги и принципы становились расхожей, но лишенной подлинного смысла политической фразеологией, украшением очередной буржуазно-реформистской программы. В кризисные полосы американской истории выдвигалась броская, спасительная формула: Вильсон возвещал «новую свободу», Рузвельт — «новый курс», Кеннеди — «новые рубежи». Джонсон в разгар вьетнамской войны обещал построить «великое общество».

Достижения Америки в научно-технической области не исключали, а порой и подчеркивали остроту вставших перед ней в XX в. проблем, классовых, социальных, национальных, таких, как безработица, расизм, угнетение меньшинств, скандальные разоблачения коррупции верхов.

Именно в XX в. в устах буржуазных идеологов все настойчивей звучит горькое признание: «американская мечта» превратилась в американский миф. В 1931 г., когда США пребывали в состоянии глубокой депрессии, критик Эдмунд Уилсон писал: «Старый американский идеал или легенда о бедном юноше, становящемся миллионером (он сменил бедного юношу, становящегося президентом), утратили сегодня свой притягательный блеск… Эта романтическая легенда была отражением романтической эпохи, которая провозгласила равные возможности, открыв талантам дорогу. Но реальностью общества миллионеров стали уродства капитализма»{4}. С горечью констатируя процесс потери «американской мечты», потонувшей в какофонии страха, умиротворенности и компромисса, Уильям Фолкнер уже в середине 50-х годов писал о «громких и пустых словах», лишенных какого бы то ни было смысла, таких словах, как свобода, демократия, патриотизм: «произнося их,