Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал
Тот Боян, исполнен дивных сил,
Приступая к вещему напеву,
Серым волком по полю кружил,
Как орёл, под облаком парил,
Растекался мыслию по древу.
Так из перевода в перевод и кочует «мыслию по древу». А ведь триада-то нарушена: волк, орёл и… мысль по древу? Куда логичнее предположить, что правы лингвисты: в тексте речь о животном, и писари просто ошиблись. Анташкевич поясняет: «Так возникло предположение о белке, которая на северо-западном диалекте великорусского языка называется “мысь”, она же и растекается. Именно “растекается”! Это очень точно подобранный глагол. Он объединяет в “Слове” белку, волка и орла, и синонимом ему может служить глагол “стелется”, описывающий, как движется волк в высокой степной траве, как высоко в небе на широко расправленных крыльях парит орёл, а белка, она, конечно, прыгает с ветки на ветку, прыгает по земле, и волка можно увидеть в прыжке в глубоких снегах, и орла, сильно машущего крыльями… Но когда белка движется по стволу дерева, она стелется! Именно стелется!»
Тем более что приём триады автору «Слова» явно знаком: в плаче Ярославны на стене, позже, есть обращение к Солнцу, Ветру и Днеп-ру – о муже, князе Игоре.
Ещё одна лингвистическая загадка: слово «хинови», упоминаемое в «Слове» трижды, встречается и в летописях того времени. Знаток и любитель Поднебесной Анташкевич нашёл в этом подтверждение участия китайцев в походе 1185 года. И это тоже косвенно подтверждает, что создано «Слово» на рубеже XII–XIII веков.
Почему вопрос о подлинности так важен? По словам лингвиста Зализняка, «…тем, у кого на знамени патриотизм, нужно, чтобы произведение было подлинным; тем, кто убеждён в безусловной и всегдашней российской отсталости, нужно, чтобы было поддельным».
Так всегда ли и во всём ли была эта самая «российская отсталость»?
Так из перевода в перевод и кочует «мыслию по древу». А ведь триада-то нарушена: волк, орёл и… мысль по древу?
Николай Маркелов
Пушкин и Лермонтов: кавказские параллели
(очерк)
При жизни Пушкина успело выйти в свет только одно крупное про-изведение Лермонтова – поэма «Хаджи Абрек». Она была напечатана в одиннадцатом томе «Библиотеки для чтения» в 1835 году. Этот номер журнала хранился в личной библиотеке Пушкина. По некоторым сведениям, он не только сочувственно отнёсся к дебюту молодого поэта, но и оставил замечание: «Далеко мальчик пойдёт». Возможно, это только легенда. Но Лермонтов действительно пошёл далеко, хотя шёл недолго. После смерти Пушкина судьба отпустила ему всего четыре года. Почти всё написанное им в это время посвящено Кавказу. Мы постараемся понять, в чём Лермонтов следовал своему литературному патрону и где, напротив, находил свой собственный путь.
Родился 30 мая 1947 года. В 1972 году окончил филологический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова. С 1974 года – научный сотрудник Государственного музея-заповедника М. Ю. Лермонтова в Пятигорске, в 1978–2018-м – главный хранитель музея.
Автор книг «Лермонтов и Северный Кавказ», «Кавказские силуэты», «“Ужасный край чудес!..” Пушкинский Кавказ: забытые страницы» и других, ряда публикаций о русских писателях на Кавказе и событиях Кавказской войны XIX века.
Лауреат премии журнала внутренних войск МВД РФ «На боевом посту» – за серию очерков о военной истории Кавказа (1995), всероссийской историко-литературной премии «Александр Невский» – за книгу «Кавказские силуэты» (2012), премии Министерства обороны РФ в области культуры и искусства (2019).
Удостоен гранта Президента Российской Федерации для поддержки проектов общенационального значения в области культуры – для издания книги «Лермонтов и Северный Кавказ» (2007).
Награждён Золотой медалью Международного фонда имени М. Ю. Лермонтова; орденом Лермонтова, учреждённым Российским Лермонтовским комитетом; медалью «За службу на Северном Кавказе».
Член Союза писателей России.
«Был новый для меня Парнас…»
(Пятигорье. Гора Бештау)
Никакой другой природный объект не заинтересовал Пушкина в течение всей его жизни так сильно и не отразился в его творчестве столь многократно, как гора Бештау. Первые известия о ней теряются в глуби веков. Побывав на вершине Бештау, поэт назвал эту гору «новым Парнасом». Имя её попало на страницы двух главных русских романов XIX века: «Евгения Онегина» и «Героя нашего времени». И Пушкин, и Лермонтов несколько раз изобразили пятиглавого великана на своих рисунках. Память о счастливых днях, проведённых «в соседстве Бештау и Эльбруса», Пушкин всегда хранил в своём сердце. Он писал, что создал себе нерукотворный памятник. А на земле Пятигорья нерукотворный памятник поэту воздвигнут самой природой: величественный пятиглавый храм, пушкинский Парнас – Бештау, хранит на своих каменистых тропах след поэта.
Упомянув о «пасмурном Бешту» в посвящении к «Кавказскому пленнику», Пушкин счёл необходимым сделать особое примечание о том, что эта гора «известна в нашей истории». Тут поэт, разумеется, не ошибся: сведения о районе Пятигорья – «земле Пятигорских черкас» – встречаются (наряду с названиями Бештов, Бештовы горы, Пять гор) в русских летописях и ряде исторических документов, например в «Книге Большому чертежу» (1627 год). Когда союз русских с кабардинцами был закреплён в 1561 году браком Ивана Грозного с дочерью князя Темрюка Идаровича – Кученей, принявшей при крещении имя Мария, то в народе царица получила прозвище Пятигорки.
Почти всё лето 1820 года поэт провёл на Горячих водах. Сюда он приехал с семьёй генерала Н. Н. Раевского, младшего сына которого, Николая, знал ещё в лицейские времена. «Два месяца жил я на Кавказе, – сообщал он в письме к брату Льву, – воды мне были очень нужны и чрезвычайно помогли, особенно серные горячие. Впрочем, купался в тёплых кисло-серных, в железных и в кислых холодных. Все эти целебные ключи находятся не в дальном расстоянье друг от друга, в последних отраслях Кавказских гор».
Молодой курорт, расположенный близ Константиногорской крепости, имел довольно живописный вид. «Вообще картина, – замечает современник, – которая представлялась взорам новоприбывшего на воды в Горячеводскую долину, поражала своей необыкновенностию: она зараз напоминала и военный лагерь, и шумную провинциальную ярмарку, и столичный пикник, и цыганский табор»46.
Вид Кавказских гор на горизонте, казавшихся Пушкину «недвижной цепью облаков», произвёл на него неизгладимое впечатление. В письме к Н. И. Гнедичу поэт вспоминал, что «с вершин заоблачных бесснежного Бешту видел… только в отдалении ледяные главы Казбека и Эльбруса». Здесь же с оттенком сожаления Пушкин упоминает и «шумный Терек», на берегах которого ему тогда побывать не довелось и где, по его словам, должна бы находиться сцена его поэмы «Кавказский пленник».
Память о счастливых днях, проведённых «в соседстве Бештау и Эльбруса», Пушкин всегда хранил в своём сердце.
Созвучные мотивы слышны
