Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов
Будто вчера это было.
Шею холодит с улицы, ноги и спину ломит от усталости. Я с усилием прикрываю дверь — шум ветра стихает — и, переступив дохлую муху, прохожу в комнату Вероники Игоревны.
Диана бродит между красным креслом и коробками: с шуршанием двигает их туда-сюда, открывает, выворачивает. На зелёный ворс цветными пятнами вылезают одежда, журналы, посуда. Рыжеватое фото с дня рождения Дианы. Черно-белое фото дедушки Дианы, украшающее теперь книгу Марины. От этих снимков веет таким равнодушием времени, такой неумолимостью, что трудно отвести взгляд.
— Че с рукой? — В горле першит, и новый приступ кашля — сухого, болезненного — разрывает мне грудь, пробивает потом. Отдышавшись, я хватаюсь за холодную стену.
— Про себя беспокойся, — отвечает Диана, смотря на меня не то с подозрением, не то с сочувствием.
— Валентину то же скажешь про деда?
Диана невозмутимо копается в вещах.
— Он тут вообще-то бродит, ничё? — ядовито замечаю я. — Или у тебя в запасе ещё одна жизнь?
Диана покусывает губы, но молчит. Её тонкие пальцы вытаскивают из шкафа алюминиевую коробочку, с лязгом открывают и перебирают внутри лекарства.
Мои нервы едва не раздирает от раздражения.
— Он тут! — громче повторяю я.
Диана моргает.
— На.
— Че, «на»?
— Насрать на.
Она всё копается в таблетках, и я срываюсь — мне хочется сделать ей больно, хочется! — выдираю тяжёлую аптечку из забинтованной руки.
— Отдай! — в голосе и лице Дианы проступает детская обида.
— Ты глухая?
Пока я жду ответа, мой взгляд опускается на содержимое аптечки — ярко-зелёные инсулиновые шприц-ручки, болеутоляющие, успокаивающие, снотворные. Идеальный набор, чтобы уширяться до беспамятства. Чтобы уйти в ноль.
Диана тянется за лекарствами мамы. Я отвожу руку за спину.
— Сюда Валентин вот-вот заявится! С канистрой кислоты!
— Бесишь!
Диана буквально лезет на меня, как на эскалатор, чтобы отнять таблетки. Я теряю равновесие — отталкиваю её, и она с грохотом падает на коробки.
— Курица! Безголовая!
Мне очень хочется долбануть Диану, которая так и барахтается в горах картона. За несдержанность, за полицию, за Валентина, за упрямство, за сквозняки в сердце… Я вылетаю прочь из комнаты, чтобы успокоиться, но тут же возвращаюсь обратно.
— На фига… — Нога цепляется за коробку, и я едва не падаю. — Аааа! На фига соврала? А?
Диана не отвечает: отшвыривает ящик, опирается на пол замотанной рукой и, заскулив от боли, неуклюже валится на бок.
— Зачем соврала? Мне — зачем? Я… я будто только для себя делаю. Мне будто больше делать нечего, как искать твою припадочную мамашу. Больше нечего!.. Почему нельзя было сказать: «Артур, я, блин, проломила ей голову и теперь не знаю, че с ней»?
Диана закрывает ладонями уши.
— Алло? Контора! Я че, радио? Сам с собой говорю?
Черные волосы Дианы и бледно-розовые уши просвечивают на фоне света из окна, лоб пересекает крестовая тень рамы. Она кажется потусторонне лёгкой, будто сейчас её подхватит ветер и унесёт. Будто в ней не осталось ни жизни, ни желания жить.
— Ну, блеск! Врать, что не видела, когда твоя мама… — я не заканчиваю и гремлю перед лицом Дианы аптечкой. Между инсулином, фенибутом и фенозепамом мелькает смутно знакомое «Кветиа…».
— … твоя мама… — повторяю я по инерции, раздвигаю верхние коробочки и по слогам читаю слово «Кве-ти-а-пин» на бело-зелёной упаковке.
В сознании, как вспышка, мелькает урок с Ван Гогом, а затем — рецепт из мусорки Вероники Игоревны. Quetiapinum? Я ставлю аптечку на пол и с шорохом бумаги вытаскиваю описание.
… ЯВЛЯЕТСЯ АНТИПСИХОТИЧЕСКИМ ПРЕПАРАТОМ, КОТОРЫЙ ПРОЯВЛЯЕТ БОЛЕЕ ВЫСОКОЕ СРОДСТВО К СЕРОТОНИНОВЫМ (ГИДРОКСИТРИПТАМИНОВЫМ) РЕЦЕПТОРАМ…
… ПРИЕМ ПИЩИ СУЩЕСТВЕННО НЕ ВЛИЯЕТ НА БИОДОСТУПНОСТЬ КВЕТИАПИНА…
Я понимаю, что шевелю губами на сложных словах и стискиваю челюсти.
…НЕКОТОРЫЕ ЕГО МЕТАБОЛИТЫ ОБЛАДАЮТ СЛАБОЙ ИНГИБИРУЮЩЕЙ АКТИВНОСТЬЮ ПО ОТНОШЕНИЮ К ИЗОФЕРМЕНТАМ ЦИТОХРОМА Р450 1А2, 2С9, 2С19, 2D6 И ЗА4…
…ПОКАЗАНИЯ… ОСТРЫЕ И ХРОНИЧЕСКИЕ ПСИХОЗЫ, ВКЛЮЧАЯ ШИЗОФРЕНИЮ…
Какие-то полуобразы, обрывки наслаиваются друг на друга: Вероника Игоревна замерла в ступоре посреди кабинета химии, Вероника Игоревна закрывается от камеры на видеозаписи из Малинового озера, а окровавленный Савицкий в сотый раз повторяет: «Мне очень жаль».
…ПРОТИВОПОКАЗАНИЯ… ОДНОВРЕМЕННЫЙ ПРИЕМ С ИНГИБИТОРАМИ CYP3A4…
…ПОКАЗАНИЯ… ОСТРЫЕ И ХРОНИЧЕСКИЕ ПСИХОЗЫ, ВКЛЮЧАЯ ШИЗОФРЕНИЮ…
— … твоя мама…
«…включая шизофрению…»
Я облизываю пересохшие губы. Рука с описанием дрожит, и бумага похрустывает, пощёлкивает на линиях излома.
Внутри меня возникают и пропадают образы. Вероника Игоревна, которая замерла в ступоре посреди класса химии.
Фото Тамары на мосту.
Фото Валерии Михайловны и её матери у колодца.
Кусок текста, где Марина описывает болезни прабабушки Дианы.
Я смотрю на инсулиновые шприц-ручки.
Диабет.
Шизофрения.
Диабет…
Вероника Игоревна колет инсулин в бедро ярко-зелёной шприц-ручкой. Диана втыкает в себя шприц у меня дома.
Тамара сидит на Сажинском мосту; Валерия Михайловна и её мать застыли у колодца.
Я мотаю головой, но что-то цепляется за эти образы, и мысли срываются каскадом.
Диана страдает диабетом.
Вероника Игоревна страдала диабетом.
Бабушка Дианы страдала диабетом.
Прабабушка Дианы страдала диабетом и психиатрическим заболеванием.
Вероника Игоревна страдала диабетом, и в моей руке — описание её — ЕЁ! — таблеток от шизофрении.
Несколько поколений семьи Дианы проходят перед мысленным взором и оборачиваются то схемой расположения тел в квартире Сомовых, то окровавленной головой Савицкого и черно-белым фото с объявления розыске Вероники Игоревны — где из-за низкого качества печати кажется, будто у мамы Дианы нет глаз.
Диабет передаётся по наследству, как родовое проклятие.
Психические заболевания передаются по наследству, как родовое проклятие.
Вероника Игоревна отправляла материалы Дианы на ДНК-тест. Десятки раз.
— Да говори уже, — вырывает из круговорота мыслей чистый, холодный голос Дианы. Она убрала ладони от ушей. — Ты ведь так хочешь сказать… типа это всё из-за меня. Все проблемы в мире из-за меня. Террористы из-за меня. Птичий грипп из-за меня. Пираты в Сомали из-за меня. Во всём виновата Диана. Все беды в мире из-за меня. И мама сдохла из-за меня; лежит там, где-то — тоже из-за меня.
Я не отвечаю.
Чтобы так относиться к цифре 4, Вероника Игоревна должна была видеть гибель матери, сестры и брата воочию.
Чтобы отправить убитой матери письмо, Вероника Игоревна должна была всё забыть.
Я не специалист, но такое случается, наверное, или при чрезвычайных ситуациях, или при болезнях.
При шизофрении люди боятся некоторых символов, цветов и цифр.
При шизофрении человек думает, что его преследуют, и даже близкие кажутся врагами.
Лунатизм — первая ласточка шизофрении.
Мой взгляд утыкается в хромированный замок, который будто перекосил своей тяжестью дверь
